Komm doch heim

В уютной тишине кают-компании слышался отдалённый звук моторов и печальные вздохи океана. Они сидели друг напротив друга и играли в шахматы. На взгляд Людвига, лучшее провождение бесчисленных спокойных вечеров — вдвоём, за неспешно текущим любезным разговором, за долгими ласковыми взглядами, случайными соприкосновениями ладоней и медленно-медленно распиваемыми крохотными рюмочками шнапса. Следует быть экономными — у них всего пара бутылок на весь поход. Да и опьянения позволять себе нельзя. Они всегда должны быть начеку. Даже в такие безбрежные ночи на чёрной глубине, когда в море на сотни миль кроме них никого. Людвиг передвинул по доске фигуру и, красуясь, с лукавой полуулыбкой вскинул лицо. — Хороший ход, — Йонас тоже ему улыбнулся. Йонас был великолепен. Людвиг не мог оторвать от него глаз. От скульптурного изящества лица, от бронзовой в слабом электрическом свете кожи, от расстёгнутого ворота тяжёлой тёмной кофты, в котором виднелись его шея и ключицы — совершенство хрупких линий и изгибов, само воплощение мягкой силы и тонкой мужественности. — В конце вы как обычно выиграете, — Людвиг незаметно сглотнул и позволил себе задержать на треугольнике шеи любующийся голодный взгляд. Позволил вспомнить, представить — солоноватый, с дымком, вкус его кожи, его звонкие постанывания и чертыхания на выдохе… Зря. Не стоило. Людвиг умел себя усмирять, «не думать о глупостях» на протяжении похода и не заводиться попусту — себе же в наказание. Он ведь дал слово. Он не спорит с судьбой. Ему не нужно ничего сверх того, что есть. Ему не нужно вечной любви, ведь она в данном случае невозможна. Ему не нужно будущего и достаточно того, что они рядом сейчас. Достаточно того, что именно ему отведена роль утешителя, когда Йонасу тяжело и горько и когда его глаза красны и полны слёз, а веки припухли. Беззащитный, нежный, ранимый, уязвимый как ангел и такой, такой красивый, он едва слышно шмыгает носом — почти не роняя капитанского достоинства, и утирает ладонью солёные дорожки с точёных скул… Его, мужественно плачущего и скорбящего, хотелось даже больше, чем рассеянно улыбающегося и мурлыкающего пошлости. Хотелось прижаться к нему и пожалеть. Хотелось сожрать его целиком. Прельстительные картины не забываются и воспоминания остры. Немудрено сбить внутренние дизели с ровного ритма. Людвиг и проигрывал в шахматы каждый раз именно поэтому — потому что засматривался и вслушивался в любовника напротив, а не в игру. — Знаете, в чём ваша проблема? — У моей королевы плохая позиция. — Вы вечно себя недооцениваете, Людвиг. Вы бы уже могли стать капитаном, а не сидеть здесь со мной, — его божественный, чистый и льдистый голос, его скромная улыбка… Как же Людвиг любил его. И потому, заранее признавая поражение, лукаво стрельнул глазами. — Единственное, чего бы мне хотелось, это сидеть здесь с вами. Йонас тихонько фыркнул и покачал головой. В подражание какому-то иному капитану, потёр ладонью колючий подбородок. Так ли нужно завершать партию? Кремер давно ждал этого момента — он бы не стал сам намекать или напрашиваться, но ведь и его королева не из камня, и позиция у неё и впрямь непростая — отказываться от того, что готовы капитану преподнести в любой момент и чего он сам желает. Он благодарен, он ценит слагаемую к его ногам самоотверженную любовь, и Людвиг знал, что, при всей своей лохматости и встрёпанности, в его глазах остаётся не менее привлекательным, чем в тот вечер в Лорьяне — этим и брал. Позиция самая проигрышная или же наилучшая из возможных — их чувства взаимны. Они нужны друг другу. Склонив лицо, Йонас взглянул испытующе, с сомнением, с милым вопросом, обращённым к себе самому. Ещё секунда — и он решился. Проронил между двумя ударами дизеля такой нежный и смущённый вздох, что Людвиг сразу понял — дождался. Его голос — как тонкий лёд на лесном озерце, позвал и повёл домой, в страну грёз. — Вы… Убедитесь, что нам не помешают? — Да, мой капитан, — стараясь не скалиться во весь рот и не сиять, как рождественская ёлка, Людвиг легко поднялся. Дело нескольких минут — дать понять попавшимся под руку Хансу и Бауэру, чтобы какое-то время никто не шнырял мимо кают-компании. Кремер обладал достаточными авторитетом, уважением и любовью команды, чтобы его приказы и просьбы исполнялись без лишних вопросов. Дело нескольких минут — сбегать в гальюн, прополоскать рот, пригладить пятернёй взъерошенные волосы, ухмыльнуться в коридоре настенному зеркальцу, отразившему лазурную синеву и небесный огонь. Он вернулся к Йонасу и задёрнул отделяющие помещение от коридора шторки. Нужно соблюдать полную тишину и максимальную осторожность и уложиться в десяток минут, но Людвигу не впервой. И капитану тоже не впервой отступать от своих принципов, нарушать приказы и совершать ошибки, кто не без греха? Шахматная доска забыта. Тяжёлая, тёмная, стоящая колом от не раз пропитывавшей её солёной воды кожаная шинель и посеревшая фуражка отложены в сторону. Сверху — замусоленная овчинная куртка Людвига, там же его поношенная клетчатая рубашка, майка, ремни, подтяжки, брюки, вороха тряпья — даже удивительно, сколько всего накручено на поджарое сухое тело. Пусть ненадолго, но он в своём раю. Он дома.