Komm doch heim

Здорово всё-таки побывать в Калифорнии, пусть и в лагере для военнопленных. Будет, что рассказать внукам по возвращении домой. Чужое солнце светит ярко. Чужое небо кажется тусклым и бесспорно уступает запечатлённым в долгой памяти родным лазоревым сводам. Скучно, жарко, горячий бетон звенит под ногами, стелется пыль из-под колёс американской мечты. Высохшая зеленоватая трава ни в какое сравнение не идёт с ганзейскими землями Гамбурга между двух рек. Альстер и Эльба. Людвиг, Йонас. Вот, опять… Кремер почувствовал, как в сердце заползает стайка сожалений. Тоска и одиночество — его удел. Приятно предаваться сентиментальным терзаниям по любимому в благоустроенных американских лагерях. Словно из папиросной бумаги сложенные одноэтажные бараки, тоскующие кипарисы, белые скамейки, гравийные дорожки, повсюду площадки для баскетбола, музыка из громкоговорителей — прямо курорт. Надо полагать, совсем не то, что советские, огороженные колючей проволокой лагеря на территории Европы, где льются кровь, слёзы и бесконечные дожди. Людвиг понимал, как им, в конечном счёте, повезло — встретить конец войны здесь, а не на сошедшей с ума, уничтожаемой русскими танками родине или, что было более вероятно, на дне морском. Да, честнее было бы дома — на земле, где ныне не осталось живого клочка, где жестокость и страдание возведены в абсолют и каждый немец платит по заслугам… Но выбирать не приходится, ведь они пленные, и решётки, хоть и не жестоки, но крепки. Бежать на чужом континенте некуда. Да и возвращаться, по сути, — не к кому спешить. Все дорогие и любимые скрылись в тумане неизвестности. Не так уж много их было. Один только Йонас. Оставшимся в живых членам команды субмарины Ю-429 не придётся чувствовать себя загнанными зверьми на вытоптанных полях, унижаться, умирать в муках и видеть, как разрушается и оскверняется всё, что им дорого. Кремер переживал за свою страну, за далёких полузабытых родных и знакомых, за любимые улицы, но, пусть это и эгоистично, в душе не имел ничего против доставшейся ему комфортабельной клетки. Тоскливо, но здесь никто его не тронет и даже косо не посмотрит, и уж точно не вытолкнет под пули и обстрелы, не погонит по утопающим в грязи дорогам, не забросит в грузовые вагоны уходящих на восток поездов. Людвигу не в чем себя упрекнуть. Он красив. Во всяком случае, достаточно симпатичен, пластичен и очарователен, чтобы, сообразно переливчатой гибкой породе, покоряться и подчиняться, послушно склоняться к чужому сильному плечу. Такой уж он есть — приспособленец, не способный принимать трудные решения. Не суждено ему стать капитаном собственного судна. Он никогда и не страдал от амбиций, не рвался к вершинам, ответственности и самостоятельности. Помощник капитана — другое дело. Номер два на подводном корабле, согласный и уступчивый — главный, но на почтительный и обожающий шаг позади перед самым главным, перед номером один. Не находя этих качеств в себе, Людвиг тянулся идти следом, любоваться и превозносить в другом, в любимом — смелость, гордость и благородство. Йонас, доведись ему выжить и очутиться в американском лагере, не стал бы, как Людвиг, благодушно довольствоваться грубо трущей тело джинсовой тканью формы и подачками от охранников в виде сигарет и шоколадок — за красивые, пронзительные, ярко-синие глаза. Йонас был истинный тевтонец — английский язык был ему не по нутру, не по его нежному молодому голосу. Его упрямая мятежная душа болела бы гораздо острее, чем у Людвига, который принял всё это легко — и голубую джинсу, и сладкие и горькие подачки, и песни на безыскусном языке, которым Кремер бегло овладел ещё в юности. Да и лагерная еда, на его непритязательный вкус, вполне ничего. И охранники в большинстве своём неплохие ребята. И сизые холмы вдалеке, и Марлен тоже здесь, дремлет за святым лесом, и дышится по вечерам упоительно — он даже мог бы обрести новый дом здесь, остаться навсегда, ведь Америка рада эмигрантам, особенно молодым и хорошеньким. И даже сетка решётки здесь упругая, блестящая и чистая, запускать в неё пальцы — как в шкуру стерегущего зверя… Проиграли, сдались, предпочли жизнь дну океана, значит, следует быть покладистым. Людвигу это искусство всегда давалось легко — такова его природа, натура, судьба. И судьба позвала. За Людвигом пришёл один из охранников. Кремер легко поднялся из-за стола, где играл с другими притихшими соотечественниками в карты. Людвиг издалека узнал Натана Трэверса. Невысокий, невзрачный, безобидный на вид. Самый смелый и дерзкий во всей Атлантике, вставший на место Йонаса после его гибели. Король умер, да здравствует король. Как не склониться в почтении перед капитаном? С застенчивой улыбкой Людвиг подошёл к разделяющей сетке и поздоровался. Трэверс стоял напротив в парадной с иголочки форме, в до смешного роскошной белоснежной фуражке, с лаской щедрого, терпеливого, почти святого, перевидавшего всех на свете детей учителя. Вид у него был виноватый и сочувствующий. Нет, никакой вызолоченный китель не помог бы Натану выглядеть мужественней. В нарядной форме, как и в любой другой одежде, Трэверс казался мягким и добрым. Ни дать ни взять, потрепанный плюшевый мишка, исхудавший на военном провианте. Бесхитростные глаза, отросшие светлые волосы, готовые переметнуться к седине и доверчивое лицо ярмарочного простофили. От одной простоты этой физиономии сердце снова кольнула тоска по Йонасу, прекрасному германскому ирбису, божеству воплоти: внешность воителя, голос ангела и хрупкое сердце… При любых других обстоятельствах Людвиг не обратил бы на Трэверса внимания, даже не заметил бы. Но, увы, вышло так, что Йонас погиб, и Людвиг невольно, по привычке, по обязанности, по команде, по своей природе перевёл взгляд на того, кто занял место капитана. Стоил ли Натан восхищения на земле? Возможно — если узнать его поближе. Но он точно стоил восхищения там, в море — когда Людвиг дал ему прикурить. Именно Трэверс спас экипаж подлодки — и своих, и немцев от неминуемой гибели, а по возвращении домой усиленно хлопотал, чтобы бывшие враги избегли допросов и заключения, были устроены по высшему разряду и обеспечены всем необходимым. Трэверс сделал достаточно. Он достоин преданного служения — в той степени, что если бы вдруг случилось невозможное, и Людвигу пришлось бы снова отправиться в море, он с чистым сердцем, преданностью и полной самоотдачей пошёл бы за таким капитаном, как Трэверс, куда угодно. На край воды, в святые земли, с чёрным крестом на белом плаще, идти в кильватере, и цвета не важны. Людвиг отдал бы всего себя новому служению, и нет ему дела до флагов и идеологий, был бы отважный предводитель рядом… Но по ту сторону решётки за плечом Трэверса стояла не в пример ему привлекательная женщина. Молодая, ухоженная, настоящая красотка. «А Натан не так-то прост…» — пронеслось в мыслях Людвига: «Что ж, если дома его ждала такая дамочка, то вполне можно понять его рвение». Ясные сводки с семейного фронта: счастливы, обожают друг друга, ценят и берегут, цепляются за брак, как две ошпаренные кошки на морозе… Людвигу не было никакого дела до расфуфыренной жёнушки Трэверса, да и слишком уж проницателен был взгляд хитрых, серебряно-голубых женских глаз из-под шляпки. Уж она-то его понимает, лиса, и своего не отдаст… Людвиг любезно побеседовал с ней, но сам ждал минуты — хотя бы одной, когда останется с Натаном наедине. Когда коснётся сквозь блестящую сетку его руки — хотя бы так. Не потому, что Трэверс так уж дорог сердцу, а потому что был дорог Йонас. И глупое сердце слишком охотно соглашается на подмену. Послушно ворковать, мило улыбаться, лукаво постреливать васильковой синевой глаз, пусть на Трэверса подобные приёмы ничуть не подействуют — при такой-то крале. Но на Йонаса действовало. Оттого и тянет продолжать неактуальную игру… Господи, как же ему одиноко без Йонаса. Настолько, что Крэмер готов цепляться за мимолётное тепло всего лишь доброго и отзывчивого, всего лишь великодушного и честного человека. Цепляться за сетку, за сухие и жёсткие учительские пальцы, исчезающие в металлическом блеске. Провести подушечками по попавшемуся в зазоре сетки участку ладони — как будто тем самым попрощаться с Йонасом… Нет, Людвиг не мог с ним проститься. Сердце было переполнено им, любовью к нему, ничуть ещё не изжитой. Сердце пугливо сжималось от давно предсказанной романтическими книгами и мудрыми людьми перспективы — годы, боже, целые годы, пять, семь или десять лет тосковать по потерянному возлюбленному… Чужая ладонь оторвалась от решётки. Трэверс развернулся и, чуть покачиваясь по морской привычке, пошёл обратно в свою счастливую жизнь, в которой смысл едва мерцал неуловимым блеском огонька. У Людвига не было и этого. Не отрываясь от сетки, он смотрел Натану вслед, пока тот не скрылся. Рука сползла с металлической сетки и нашла краткое утешение в просунутой Трэверсом сквозь щель пачке сигарет. И в самом деле, где только раздобыл немецкие? Заботливый, добрый, просто душка — назвал другом, погладил не против шерсти, и даже, наверное, можно будет к нему обратиться, если Людвиг и впрямь надумает начать новую жизнь в Новом Свете… Кремер вложил в губы вкусно пахнущую родным и близким сигарету. У кого-нибудь из знакомых милых охранников попросить прикурить — ещё один повод улыбаться и щурить ясные глаза. Дружески посетовать, что никто ему не пишет — ещё один повод для них похлопать его по плечу, пошутить, посочувствовать и оказать очередную лёгкую поблажку. Если так и дальше пойдёт, Людвиг, чего доброго, начнёт заливать приглянувшемуся солдатику о своём разбитом одиноком сердце. Чего доброго, ещё и охотники утешить найдутся. Почему бы и нет? Йонасу его верность не нужна. Йонас сам направил его в эту мирную пропасть. Людвиг скучал по нему. Ночами, вечерами, днями. Все песни Марлен о нём, все подавленные в горле слёзы о нём, все закаты, светящиеся розовым в уголочке оконной крестовины. Йонас не был идеален — чего стоила вся эта заварушка со спасёнными в нарушение приказа американцами, которая отняла у экипажа жизни и свободу. Это безумие произошло на вверенной ему подлодке, значит Йонас, как капитан, принимал неправильные решения и не справился с задачей — подверг опасности команду, загубил судно, допустил бунт и сам напоролся на братский нож. Йонас не был совершенен: он ошибался, сомневался, ему не хватало уверенности в себе, умения и опыта. На родине его наверняка осудили бы, сочли бы предателем, дезертиром и просто никчёмным командиром — наверное, именно такой вердикт его семье и вынесли. Но у Людвига уж точно голова не была забита пропагандой и слепой верой в фюрера, как у прочих мальчишек с их лодки. Людвиг решал сам для себя и, раз решив, от избранной линии не отступал: Йонас был для него верой, фюрером и последней инстанцией — в Америку так в Америку. Йонас был его властителем и товарищем, другом и любовником, героем и мечтой — сбывшейся, пусть и ненадолго. Оба они были родом из Гамбурга. Вспоминая свой великолепный город, Людвиг рисовал мысленным взором царственные здания и широкие площади — целы ли они теперь, после стольких бомбёжек? Людвиг вспоминал широту рек, зелень окрестных лугов, тени парков, улицы своего детства. Его не переставало удивлять, как они с Йонасом разминулись, родившись в одном городе, с разницей всего-то в год, на расстоянии всего-то в несколько переправ и районов. Они росли под одним солнцем, расцветали в одном ветре, воспитывались в одной рабочей среде. На звенящих велосипедах носились, должно быть, по одним переулкам, заглядывали в одни и те же кондитерские и булочные, шили выходные костюмы в одних ателье и учились у одних учителей. И скорее всего, пересекались десятки, а то и сотни раз — на футбольных полях и праздничных шествиях, мельком, пересвистом, многоголосым мальчишеским эхом, криком и смехом, мелькали в одной гурьбе, скользили весёлыми взглядами по макушкам, локтям и разбитым коленкам друг друга. Но не сложилось. Оба прошли по обширному кругу, чтобы к тридцати годам встретиться. В войну, во Франции, офицерами, уже нюхнувшими пороху и закалёнными военными моряками, за сотни тысяч брауншвейгских рут от дома. У них было много общего — и улицы, и учителя, и кондитерские, но немало и совершенно различного. Йонас — безупречный семьянин и отец трёх дочерей, и Людвиг — никогда не споривший со своей порочной природой. В Германии однополая любовь давно была под запретом, но для Людвига такая любовь была неотделима от его профессии и призвания. Собственно, любовь и стала издержкой профессии: на кораблях и подлодках, на которых служил, он приучился с должной аккуратностью и осторожностью заводить романы. Кремер никогда не ошибался, никогда не попадался, не впутывался в проблемы — везение и чутьё были на его стороне. У Людвига было немало любовников, и ни одна связь не причинила ему вреда. Он был достаточно смазлив, обходителен, деликатен и лёгок нравом, чтобы даже не склонные к содомии мужчины сохраняли его тайну и, в ходе его терпеливого, милого и мягкого натиска, в конце концов уступали. После, сойдя на берег, такие мужчины, оберегая собственную честь, предпочитали делать вид, что ничего не было, и Людвига это устраивало. Любовников было немало, но Йонас стал первым любимым и настоящим. Таким, с каким связь выходила за рамки одного плавания и за пределы банальной необходимости сбросить в затянувшемся морском походе физическое напряжение. С Йонасом Людвиг стал близок и телом, и душой, с Йонасом никогда не хотел расставаться. И Йонас тоже, хоть и сознавал опасность и вред их связи, но не отрицал её и не отталкивал Людвига — даже когда пресловутое физическое напряжение оказывалось сброшено. Они не надоедали друг другу, им было хорошо вдвоём, словно они созданы друг для друга — по крайней мере, так Людвиг слагал в своей душе, и этой идиллической, почти супружеской картине ничуть не мешало наличие где-то в далёком Гамбурге жены и детей. Йонас был назначен капитаном подводной лодки, Людвиг — его помощником, заместителем и первым вахтенным офицером. Числился, конечно, и прочий командирский состав, но в основном это был необстрелянный послушный молодняк. На Ю-429 так сложилось, что Людвиг обступил доверенного ему капитана заботливой стеной, никого к нему не подпускал и в крохотной офицерской кают-компании проводил часы отдыха с ним наедине. В любой момент их могли побеспокоить, но это не нарушало бесконечных игр в шахматы, ласковых разговоров, мирного чтения, тихой музыки и просто сидения рядышком. Они были дружны, тактичны и нежны друг к другу, они были неразлучны, и никого на подлодке это не удивляло — в глазах неоперившейся команды они оба были «стариками» и непререкаемыми авторитетами. Людвиг был счастлив. Его сказка наяву началась в сорок третьем, в самый разгар войны, когда потери на море исчислялись тысячами, а пыла у немцев поубавилось. Кремер на тот момент по своему опыту и послужному списку мог бы и сам претендовать на чин капитана. Но для него подвиги, регалии и морская карьера окончательно потеряли значение, как только он встретил Йонаса. И влюбился в него с первого взгляда. С первой минуты, когда понял, что может служить под его командой — а значит, пойти с ним в море, а значит, сблизиться с ним, а значит… Ещё прежде, чем Людвиг узнал его, прежде, чем понял, как чудесно они друг другу подойдут, как много у них общего, как легко и взаимно у них всё сложится — ещё до начала сказки наяву, Людвиг потерял голову. Банально и просто — повёлся на внешность. Йонас был выдающимся красавцем. В сравнении с ним, сам Людвиг всего-навсего симпатяга — дурашливый золотистый ретривер рядом со словно из стали отлитым служебным доберманом. Людвиг — с не совсем правильными, но удачно сложившимися чертами, с простоватой и открытой, но тем и привлекательной славянской миловидностью. Вечно лохматый, чуточку помятый и встрёпанный. Маленькие изъяны и шероховатости, неверная линия носа, светлые, торчащие во все стороны вихры, лёгкая сутулость, хитрая и сладкая улыбочка и хрипловатый, с детства прокуренный, словно созданный для низкого томного шёпота на ухо голос — всё это, как точно брошенные штрихи, составляло его небрежное обаяние. Йонас — совсем другой коленкор. Безупречные, идеальные для арийца линии и металлического оттенка, резко прорезанные глаза чуткого хищника. Аскетизм, упрямая мужественность и внешняя холодность, ничего лишнего. Суровое лицо, как с нацистского агитплаката. Было в этой жестковатой красоте даже что-то грубое, что-то тяжёлое, как весомость оттягивающего руку эсэсовского клинка, как неприступность прибрежных гранитных скал на севере Борнхольма. Рыцарь, смуглый от ветра, викинг, воитель, скандинавский миф, прекрасное, жестокое и грозное божество — вот, чем Йонас казался, хоть не был ни высоким, ни крупным, да и вёл себя сдержанно. Его тихие повадки, размеренность движений и задумчивость говорили, скорее, о скромности и не отпускающей лёгкой грусти. Больше, чем нацистская форма, Йонасу шла только пожёванная капитанская фуражка, тяжёлый свитер грубой вязки и широкая кожаная шинель. От одного взгляда на него у Людвига внутри всё загоралось. У Людвига внутри заполыхал чёрт знает какой пожар, когда он проведал, что под этой безупречной бронёй скрывается добрая податливая душа, отзывчивое сердце и неожиданно звонкий голос. Такой голос, высокий и чистый как ручей, больше пошёл бы юноше, а не охрипшему на штормовых ветрах бывалому морскому волку. Такому голосу место на радио, такому голосу место в постели, среди шёлка подушек и атласа простыней. Честное слово, никогда и ни у кого Людвиг не встречал такого красивого голоса. Соблазнить его было для Людвига делом чести. И это получилось на удивление легко. Йонас почти не сопротивлялся. У Людвига даже закралась мысль, что нехитрые эти тропы проторены, но нет, конечно же нет. Людвиг был у него первым и единственным. Надо полагать, Йонас и сам, по своей сути, был к потаённым тропам склонен — настолько, чтобы поддаться легко и не терзаться попусту. Просто до встречи с Людвигом он не имел повода поддаться. Осенью сорок третьего их лодка готовилась уйти в долгий боевой рейд. В Атлантике немцы инициативу давно потеряли — теперь там хозяйничали американцы. Катастрофические цифры потерь говорили о том, что вероятность не вернуться столь велика, что нет смысла прятаться или оставлять что-либо на потом. Оставалось жить и радоваться жизни — все отпущенные им на краю Франции три недели отпуска перед походом. Йонасу и Людвигу, как старшим офицерам, которым предстояло управлять лодкой и работать бок о бок, следовало найти общий язык, притереться друг к другу, научиться ловить с полуслова. Взаимопонимания удалось достичь в Лорьяне, после нескольких вечеров, на протяжении которых обречённые моряки устраивали отчаянные попойки в отданном им на расправу ресторане с певичками и маленьким оркестром. У них двоих нашлось достаточно много общего, чтобы с первой же распитой бутылки шампанского подружиться и подсесть друг к другу поближе. Ещё несколько бутылок спустя разудалый вечер они предпочли закончить в номере гостиницы, где их расквартировали. Людвиг был достаточно убедителен, опытен и сметлив, чтобы уловить в усталой пьяной улыбке новоприобретённого друга согласие и тень взаимного интереса. Вокруг немецкой военной базы не было недостатка в борделях, но одно дело злостно изменять любимой жене с портовыми шлюхами, и совсем другое — вынужденно уступить ласковому товарищу и просто-напросто повалять дурака. Так ведь всё и начинается — как шутка, как почти невинная, почти братская возня сперва у стены, затем вповалку на вытертом ковре или на узкой кровати, если удастся с первого раза попасть в цель. Йонас купился на старую как мир уловку — поддался дружеским объятиям, поцелуям на брудершафт и игривой потасовке, а после, когда руки сомкнулись вокруг его талии и разгорячённое дыхание опалило его шею, когда он, такой красивый, гордый и ломкий, оказался подмят и прижат — так, чтобы верно приложенное воздействие и давление на определённые места заставило его почувствовать, отозваться, выгнуться навстречу и, вольно или невольно, пожелать большего… В общем, поздно стало отступать. Людвиг сходил с ума по его жёсткой и царственной внешности, по его стройному, сильному и лёгкому телу, и более всего — по его высокому, чистому, обворожительному и безумно сексуальному голосу. Что бы Йонас ни произносил, Людвиг заслушивался и от одного только льдистого и молодого звучания возбуждался. Что уж говорить о ситуации, когда этот нежный прозрачный голос лепетал всякую ерунду вперемешку с пьяным фырканьем: неуверенные просьбы остановиться, падающие, как росинки с языка имена, звания и заклятия и просто протяжные вздохи — то ли «да», то ли «нет». Но сама неоднозначность отказа предоставляла зелёный свет. Долго уламывать не пришлось. Йонас не стал противиться избавлению от одежды. Не очень удивился, когда его полувставший член оказался у Людвига во рту, а раз позволил это, то позволил и перевернуть себя на живот и ткнуть лицом в подушку. Его изящная и мускулистая спина со следами старых шрамов была не менее хороша, чем лицо. Подготовить его для первого в его жизни проникновения было делом практически нереальным. Людвиг боялся навредить ему и причинить боль, испугать его и унизить, но ещё сильнее Кремер боялся, что если не настоит сейчас, то в другой раз звёзды уже не сойдутся. В другой раз Йонас может не напиться, может вовремя спохватиться, вспомнить о благоразумии, гордости и приличиях, может высказать отказ более явно… Не переставая покрывать его бархатные плечи поцелуями, окутывать его лаской и нашёптываемыми на ухо пошлостями и ободрениями, Людвиг смазал его и растянул. Следовало сделать это более тщательно, но собственные руки тряслись, возбуждение туманило взгляд и изведанный солоноватый вкус на языке заставлял Людвига снова и снова жадно сглатывать, теряя дыхание. Йонасу пришлось трудно, он пока не умел правильно откликаться и, непроизвольно зажимаясь и дёргаясь, делал себе хуже. Неясно было, насколько чётко он осознаёт происходящее, но он, уже не смеясь и не фыркая, уже и не отнекивался. Он вытерпел всё со стойкостью прибрежных скал, которым не суждено отказаться от встречи с тёплыми приливными волнами. Едва ли происходящее доставляло Йонасу удовольствие, но его лёгкие ангельские звуки, покряхтывания, ахи, стоны и проклятия — всё составляло такую музыку, чудеснее и горячее которой Людвиг ничего не слышал. Сам он, уже несколько месяцев соблюдавший вынужденное воздержание, наслаждался так, что голова шла кругом. Он не хотел Йонаса мучить и по-настоящему взял его только раз и на протяжении оставшейся ночи увлечённо играл с ним, полусонным и вяло отбрыкивающимся: тёрся об него, обнимал, целовал, заворачивал в свои руки, ноги, крылья и щупальца, переплетался с ним в тесном кошачьем клубке, обмениваясь всеми, какие есть, жизненными соками и телесными жидкостями. Ночь была длинная и дивная, Людвиг прерывался на то, чтобы покурить, попить и отлить, и снова возвращался к своему сокровищу и до самого утра не желал от него отлепиться. Кремер оторвался на полную. Он сознавал, что переборщил, и на следующий день вполне готов был понести заслуженную кару — обиду, агрессию, игнорирование, отвращение или даже официальный отказ вместе работать. Но нет. Весь в синяках и засосах, явственно прихрамывающий, хмурый и помятый, капитан вызвал среди своей команды понимающие ухмылки и перешёптывания, но, в целом, вся команда была в схожем состоянии после прошедшего кутежа. И немало таких же кутежей ещё предстояло — дай бог живыми до подводной лодки добраться. Йонас больше не пил, но через пару дней Людвиг снова очутился в его номере, в его постели, со вскользь отданным позволением делать всё, что ему, искусителю, вздумается. Потому что Йонасу понравилось. Он ни о чём не жалел, он уходил в смерть, и ему хотелось ещё пожить напоследок. В этом тоже не было ничего удивительного. Людвиг считал себя искусным любовником, а главное, ни одна французская проститутка не уделила бы каждому сантиметру доверенного тела столько самоотверженного внимания, восхищения, усердия и искренней нежности. Оставшиеся до выхода в море две недели Людвиг провёл в непрекращающемся любовном чаду. Необходимые дневные действия он выполнял на автомате и ждал только ночей и повторяющихся отчаянных свиданий. За окном их номера волны непрестанно бились в каменистые берега и сияли с небес ледяные звёзды, а внутри они, разделяя таинство плоти, неизбежно врастали друг в друга. Йонас почти не проявлял инициативы, ответная страсть вспыхнула в нём, но он был ещё стеснителен и скован и только позволял себя брать и ласкать. Этого было достаточно. Ему приятно, ему интересно и ново — не более того, но Людвиг ни на что и не рассчитывал. Но сам увлекался всё сильнее. Людвиг обожал упрямый ёжик его мягких волос под ладонью и его притягательный мужской запах, чистый и невинный — ведь Йонас, в отличие от прочих, не курил, и был ангелом. Людвиг любил его звенящий соловьиный голос, которым Йонас, конечно понимая действенную силу звука, мурлыкал всякую ерунду, пока Людвиг, до боли стирая губы, исцеловывал и нежно прикусывал каждую выступающую из-под солоноватой жаркой кожи косточку. Не раздумывая, Людвиг дал ему слово, когда Йонас попросил: в Лорьяне они могут заниматься чёрт знает чем, но когда они выйдут в рейд — больше никаких глупостей, заигрываний и приставаний. Только дело и война. Людвиг был согласен. Он натешился впрок и готов был любить своего капитана и на почтительном расстоянии. Главное, они будут вместе. И даже надёжнее, чем на земле, под водой ничто их не разлучит.