От ненависти до...

      Третий день.       Уже третий день Эдвард не приходил в себя. Зависть сидел рядом и с болезненным содроганием наблюдал каждый новый приступ лихорадки, который еле удавалось сбить. Каждый раз забивался в угол, укутывая Элрика в тёплую шкуру, когда его температура падала настолько низко, что Зависть едва не принимал это за смерть. Ему было… страшно. И больше всего его пугало непонимание его собственного страха. Чего он боится?       На самом деле он знал, но боялся признаться в этом даже себе. И этот груз давил на него, до крика, до боли, до хруста костей, который слышался ему в каждом неосторожном звуке.       Зависть боялся одиночества. Боялся снова утонуть в холодной пустоте, в которой провёл уже многие десятилетия. И единственный человек, который попытался вытянуть его оттуда, из его тёмной, тесной, холодной тюрьмы сейчас… умирает. И что бы ни делал Зависть, как бы ни пытался это предотвратить, всё равно мог только наблюдать. И ждать.       Фламель тоже ждал, крутился вокруг головы Стального, изредка усаживаясь где-то в одном месте и внимательно глядя на осунувшееся, побледневшее лицо человека. Зависть не особенно реагировал на эту зверюгу – ему было не до него. Когда надо было – змеекуниц отходил сам, позволяя Зависти сменить компресс или накормить и без того голодающего Элрика. Капельниц, используемых людьми в таких ситуациях, тут не было, хотя Энви был бы безмерно рад одной такой штуке.       Он винил в случившемся Истину. Просто потому, что ему нужно было кого-то винить. Как всегда. Потому что Эдвард бы не отмахнулся, Эдвард бы был осторожнее. Эдварду бы, как всегда, повезло! Но этого не случилось.       А если это была Истина… то это его наказание. Настолько жестокое, насколько гомункул заслуживал. Истина не жалел никого, и это Энви прочувствовал на собственной шкуре.       Зависть ненавидел людей. Презирал их. Слабых, жалких... смертных. Ни одна человеческая жизнь не имела для него даже крошечной ценности. И не только человеческая, если подумать. Гомункул резал пачками этих «временных», всё равно умирающих, глупых людишек, распоряжался их жизнями, словно игрушками. Да они и были игрушками, не более того. Потому что он завидовал. Завидовал их силе, воле и тем бессмысленным улыбкам на их лицах, от которых такие недолговечные существа сияли, как солнечный луч.       Именно поэтому сейчас он сидел рядом с одним-единственным человеком, жизнь которого он хотел сохранить. Впервые за весь срок существования гомункула в этом мире. Или в том – суть не меняется. Он хотел спасти того самого человека, который подарил ему хотя бы какое-то подобие тепла, в котором нуждался нелюдь столь долго. Сохранить ту самую жизнь, которая утекала из тела алхимика словно вода, рассыпаясь горстью песка на ветру. Всесильный губитель был совершенно бессилен.       Эдвард вдруг нахмурился и тихо, болезненно простонал, слабо мотнув головой на сене. Зависть вздрогнул, вперив взгляд в блондина, но быстро успокоился, насколько мог. Это не лихорадка – Эд не покрывался холодной испариной, его дыхание не сбивалось, а сердце не отколачивало аритмичный бой. Он впал в сон. Тяжёлый, вязкий, но позволявший его телу хоть немного передохнуть.       Гомункул тяжело выдохнул, позволяя себе чуточку расслабиться. Сейчас можно было заняться чем-нибудь отвлечённым, потому что Энви знал – ближайшие пару часов состояние Элрика будет относительно стабильным. Зависть поднялся с соломенного пола пещеры и вышел из ущелья. Погода была вполне обычная: солнце жарило так, словно пыталось превратить весь остров в один большой запечённый пирог. Синее, почти ультрамариновое небо казалось каким-то уж слишком глубоким и высоким, будто прямо сейчас Бездна разверзлась над их головами, готовая пожрать всё, до чего дотянется.       Зависть был подавлен. Не то, чтобы он до конца понимал, почему именно он так переживает произошедшее с Фасолиной, но, тем не менее, факт своего переживания он признавал. Именно поэтому ему хотелось на что-то отвлечься. А ввиду того, что крушить тут особо нечего, а убивать некого (и/или нечем), приходилось заниматься чем-нибудь созидательным. Хотя такой деятельности изрядно мешал тот факт, что, в отличие от Стальной шмакодявки, Энви таким рукастым не был. Знал-то гомункул много, но полезного среди этого было как-то маловато. Как-то это было обидно.       Решив воспользоваться тем, что, пока мальчишка в отключке, за корявые попытки приобщиться к чему-то великому его некому будет подкалывать, гомункул подобрался и решил-таки сделать для себя что-то полезное. К тому же, как бы было что.       Энви вернулся в ущелье. Сам он, к глубокой досаде гомункула, выделывать кожу не умел, да и не нуждался в этом умении, потому пользовать придётся запасы его соседа по пещере. Где он их там хранит…?       Выкопав запасы плохо выделанной кожи очередной зверюги, которую им с алхимиком в своё время посчастливилось прикончить до того, как она прикончила их, Энви принялся старательно изучать, что тут есть ещё. Выкопал иглу из рыбьей кости. И даже какое-то подобие ниток из пальмовых волокон. Всё это было сделано с изяществом доисторического человека, но в условиях данного мира и конкретного острова это было уже просто что-то. А «что-то» - это всегда лучше полного отсутствия вообще чего-либо.       Мастерить что-то для гомункула вообще было опытом весьма необычным и новым. И это было несколько более интересным занятием, чем просто создать что-то на себе. Как-то… больше смысла в это вкладываешь, что ли.       Прежде всего Энви хотел всегда иметь при себе несколько полезных вещиц, пока его будет носить по острову. Именно ради этого он сейчас и творит то самое нечто, которое, собственно, и задумал. На самом деле это занятие стало отличным отвлекающим от переживаний фактором, так что основная задача была, в сущности, выполнена.       Фламель, удостоверившись, что со Златовлаской всё… сравнительно хорошо, и его состояние стабильно, потянулся и, улёгшись возле его головы, стал наблюдать за сидевшим неподалёку гомункулом. Энви не особенно возражал – после случившегося он как-то терпимее относился к зверюге. И самого змеекуница, гомункул, кажется, не шибко и раздражал, хоть зверёк и относился к нему с опаской.       Тем временем Энви принялся критически осматривать куски кожи, выбирая, какой из них и куда можно пустить. Несколько было безжалостно выкинуто обратно в их импровизированную кладовку, ещё несколько - выкинуто вообще, ибо являлись обрезками и было совершенно непонятно, почему их не выкинул сам Элрик. А вот два не очень больших куска и некоторые обрезки покрупнее - оставил себе.       Итак, гомункулу нужна была сумка. Не большая, но и не маленькая. А также способ что-то носить без сумки. Размышления привели его к мысли сделать пояс с креплениями, и эта мысль всеобщим голосованием внутриголовных тараканов была одобрена почти единогласно.       Работа была начата.       Резать кожу получалось криво и неказисто, да и пальцы гомункула, кажется, страдали даже больше пресловутого полотна. Игла была неудобная и слишком легко гнулась, а то и вовсе грозилась сломаться. Словом - попытка созидания Зависть уже порядком бесила. Фламель за этим всем наблюдал с нескрываемым любопытством, периодически шарахаясь в очередной раз взрывавшегося матом гомункула.       К счастью или сожалению, закончить за пару часов не получилось, а по их истечению змеекуниц забил тревогу, что-то протявкав и прибежав к Энви с намерением покусать последнего. Гомункул, и без этого пребывавший не в лучшем расположении духа, уже собирался было пришибить злостного нарушителя его и без того хрупкого душевного равновесия (или его остатков), но не стал, поняв, что ему хочет сказать зверь. Энви подорвался с места и мигом залетел в ущелье, где лежал алхимик.       Пот уже начинал стекать крупными каплями. Дело плохо.       Схватив красный плащ своего соседа, Энви принялся обтирать им Эда, стараясь хоть немного улучшить его состояние. Терморегуляция организма была ни к чёрту, так что остывать Элрик не собирался, а попытка просто окатить его холодной водой сделала бы только хуже. Поэтому за поступлением холодной воды Зависть следил не менее скрупулёзно. Через какое-то время околомедицинские манипуляции Энви всё же дали свои скудные плоды, и алхимик успокоился. Теперь надо было позаботиться о еде и пока поглядывать за очередным приступом.       Зависти всё ещё было страшно, но то ли это созидательная работа на него так влияет, то ли его подзабытые знания говорили, что сдохнуть бы алхимику с таким состоянием пора давно, но нелюдю начинало казаться, что Эд обязательно поправится, и уже скоро они снова будут орать друг на друга по поводу и без. Энви старался не думать о том, как, зачем и откуда в его голове подобные размышления, а просто продолжать делать, что мог, и надеяться, что он не останется здесь совершенно один. Это его пугало гораздо больше.       Даже несмотря на то, что алхимическое существо пугал сам тот факт, что его вообще что-то пугало. Это ощущение колющего, оцепеняющего холода где-то внутри тела было слишком новым и неизвестным для Энви, и оно совершенно точно ему не нравилось. Именно поэтому он делал то, что давало ему силы и возможности от него избавиться - он спасал Эда. Во всяком случае, он надеялся, что спасал он его именно по этой причине, хотя что-то ему подсказывало, что это было не совсем так.       - Эй, светяшка, - тихо позвал он Фламеля, когда убедился, что состояние Эда более-менее стабилизировалось. На самом деле он толком не знал, зачем он позвал зверька, но молчать Зависть больше просто не мог.       Фламель вопросительно уркнул и подошёл к Зависти. Не слишком близко, в целях безопасности, но попадать в зону досягаемости гомункула он уже не боялся. Нелюдь молчал, не зная, что говорить. Или, может, знал, но не понимал, как ему сказать то, о чём он думал. Будто бы он не знал подходящих слов.       Зверёк решил, что, раз пока неведомое существо молчит, помолчать может и он, а потому улёгся недалеко от Стального и прикрыл глаза, положив голову на передние лапки. Гомункул же, резко и как-то обессилено выдохнув, наконец продолжил.       - Он же поправится? - как будто бы зверь мог ответить. Однако Фламель, тревожно опустив усы и ушки, обнюхал лицо алхимика и, немного подумав, утвердительно уркнул. Зависть понятия не имел, что там пытался донести до него непонятный обитатель джунглей, да и не очень-то хотел знать, но этот жест Фламеля придал ему сил. Энви кивнул белому зверьку и осторожно протянул к нему руку. Он не слишком рассчитывал, что зверь даст себя погладить, но Фламель, однако, позволил, хоть и был готов откусывать пальцы в случае опасности.       Зависть, снова проверив пульс и температуру своего белобрысого соседа, коего он ещё с месяц назад страстно желал придушить, и убедившись, что с оным товарищем всё... лучше, чем может быть, подуспокоился и решил вернуться к прерванной работе. Фламель остался возле мальчишки, терпеливо наблюдая за его состоянием и готовясь опять пойди жевать пальцы и уши гомункулу в случае, если состояние Элрика снова ухудшится.       Энви и правда чувствовал себя очень странно, даже не до конца понимая, от чего именно, но, в целом... это ощущение ему нравилось. Хотя чувство страха его душило, вместе с ним было что-то ещё. Возможно, это ощущение... нужности? Незаменимости для кого-то. И не кого-то ещё, а именно его - Зависти. Это чувство тоже было новым, но в отличие от названного раньше - оно было приятным. Отчасти Зависть понимал, что верным в таком случае будет и обратное утверждение - для гомункула становится незаменим старший Элрик, но отчего-то не хотел обращать на это внимание. Что же в нём заставляет его пропускать мимо собственного Эго такие важные вещи как нечто совершенно незначащее? Он не знал, но и это решил так же пропустить мимо, решив, что пусть будет, что будет.       Очередной день подходил к своему логическому завершению, а Зависть заканчивал своё творение, вышедшее хоть и не так, как хотелось гомункулу, но тем не менее, остававшееся рабочим.       Теперь в постоянном арсенале Энви имелось:       - собственно, кожаный пояс на шнуровке и со множеством креплений и дырок;       - пять узких кармашков сзади, с вбитыми в них небольшими камнями. Для безопасности, ибо в них предполагается хранить дротики, преимущественно отравленные;       - несколько небольших съёмных карманов с крышками для мыла, кремния и вонючей смолы для отпугивания насекомых. Последний был плотно промазан глиной и с горем пополам обожжён изнутри (из-за попыток это сделать, карман пришлось переделывать три раза, ибо он банально сгорал) для того чтобы в нём можно было носить смолу в непосредственно подожжённом состоянии;       - небольшая сумка для походной аптечки. Всегда пригодится;       - сумка, ради которой это всё и затевалось. Тоже съёмная. С мелкими карманами внутри и снаружи и застёжками, хоть и доисторическими примерно в той же степени, как и быт застрявших тут парней в целом.       В общем-то, это было всё. Также в поясе было несколько дополнительных дырок на случай, если Зависти придёт в голову присобачить туда что-то ещё. На самом гомункуле эта штука смотрелась странно и с образом не гармонировала, но зато была очень удобной и не слишком мешалась. В том числе и во время бега, лазания по деревьям и попыток подраться. Содержимое не вываливалось (преимущественно), так что официально можно было считать, что работа гомункула была завершена удачно.       Довольный плодами своего труда, Зависть вернулся в ущелье и убрал на место остатки своей рабочей деятельности. Хотя сумку со всем прилагающимся, конечно, оставил при себе. Что именно в сделанной сумке вызывало в Энви такую радость, он не знал, но твёрдо решил непременно сделать что-нибудь ещё. Когда придумает, что именно.       Зависть снова глянул на неподвижно лежащего Элрика. Отёк под глазами спал, и пот пока не высыпал снова - это уже было хорошим признаком, несмотря на то, что сам Эдвард всё ещё был мертвенно-бледным и так и не пришёл в сознание. Температура тела так и оставалась нестабильной, а пульс был слабым и неровным, что гомункула радовать не могло (и это было отчасти странно), но серьёзных ухудшений не случалось. Пожалуй, это тоже было хорошей новостью.       Эдвард чуть дёрнулся во сне, болезненно нахмурившись, чем даже напугал Зависть, то ли неожиданностью, то ли опасностью своего состояния, но быстро успокоился. Алхимическое существо продолжал следить за Элриком, на какое-то время даже невольно замерев, словно даже незначительное движение Зависти могло как-то помешать Эду. Но всё по-прежнему было в порядке.       Поддавшись какому-то моментальному порыву, нелюдь потрепал белобрысые волосы соседа и, пожелав тому спокойной ночи, лёг неподалёку. И только потом с удивлением осознал, что за хрень он только что сделал.       День был странный. Слишком странный.

* * *

      Утро для Зависти снова наступило рано - он заставлял себя просыпаться пораньше, чтобы не прозевать самое опасное для Эда время - утро. Фламель спал возле алхимика, разлёгшись на сене пузом кверху и растопырив короткие лапки во все стороны. Обычно он в это время уже подскакивал и крутился вокруг Элрика, а сегодня - сопит в обе дырки.       Энви поднялся со своего лежбища и потянулся. Пора приходить в себя и идти на поиски съестного. Есть ему и самому хотелось, а тут ещё одного беспомощного кормить. Приведя себя в относительный порядок и с гордым и довольным видом нацепив на себя свою новую сумку, Энви подошёл к Эду и присел возле него. Надо проверить его состояние, на случай, если что-то не так. Однако даже просто наконец оглядев алхимика, Энви просиял не хуже светящегося змеекуница - Элрик наконец начал возвращать себе свой родной цвет и даже уже перестал походить на не слишком свежий труп.       Взяв себя в руки, гомункул начал выполнять уже стандартные для себя процедуры - замерять температуру и пульс.       Но и тут были подвижки! Пусть температура всё ещё была низковата и Эд казался холоднее, чем должен быть - диких и резких перепадов не наблюдалось, что уже говорило о, пусть и медленном, но улучшении состояния. Пульс становился увереннее и прощупывался уже легче, хоть и оставался аритмичным. И из всего этого можно было сделать только один простой вывод - Стальной шёл на поправку.       Это была по-настоящему замечательная новость впервые за несколько дней, полученная, к тому же, ещё и с самого утра. День определённо обещал быть замечательным.       Гомункул достал из-под своей подушки тот самый, уже знатно потрёпанный клочок Эдового плаща и принялся зачёсывать свои волосы назад. В последнее время он привык завязывать свои длинные космы в тугой хвост - они так значительно меньше цеплялись за многочисленные ветки, торчащие в джунглях буквально всюду, да и просто так они не грели спину, и нелюдю было уже не столь невыносимо жарко. Странным для порождения алхимии было скорее то, что он оценил это Элриковское нововведение в свой образ.       Закончив с заплетанием волос и решив, что такое замечательное утро надо отпраздновать чем-нибудь ещё более значимым, Энви счёл, что ему стоит отправился на поиски этого самого «значимого». Что он хотел найти - он не имел ни малейшего понятия: то ли искал фрукты помягче, чтобы с криком «Просыпайся, Фасолина!» обстрелять плодами Элрика, то ли намеревался пойти покорять горные вершины или мучить маленьких беззащитных зверьков по старой памяти.       В сущности, Зависть просто радовался тому факту, что его что-то радовало. Это было одновременно по-детски, по-человечески глупо, но, с другой стороны, алхимическое существо даже не мог вспомнить, когда он в последний раз чувствовал себя так хорошо. Если у него была душа, или хотя бы её подобие, то она определённо ликовала.       Гомункула, застрявшего где-то в радужных и полукровавых мыслях, занесло куда-то вглубь острова, и он и сам не заметил, как и когда это случилось. Место это оказалось настолько густозаросшим, что сюда, к земле, едва ли пробивался хоть крохотный лучик света. Земля под ногами, не имевшая доступа к свету, была совершенно безжизненной: Энви ощущал только полуокатанные камни и гладкие, чуть шершавые от отметок когтей, коряги. Корни деревьев торчали и там и тут, но разглядеть их было почти невозможно.       «Тут как-то слишком темно», - невольно подумалось гомункулу. Будучи ныне слишком беззащитным для того себя, к которому он привык, Зависть знатно занервничал: в этих чокнутых джунглях обитало слишком много всякой слишком большой дряни, а потому нелюдь чувствовал себя очень уязвимым. Где-то сбоку шелохнулась листва, отчего Энви не преминул отшатнуться, совершенно не видя, что же это было. Однако, судя по последующим звукам, это был просто какой-то кузнечик. Вероятно, очень здоровый, поскольку тут всё было если не странным, то слишком большим. А насекомые здесь чаще относились ко второй категории.       Зависть бесшумно выдохнул, поняв, что опасности в этом звуке не было, а затем оглянулся вокруг. Темно, хоть глаз выколи, но дорогу обратно ему всё же предстояло найти.       Нелюдь шагал тихо, стараясь не тревожить возможных обитателей этой Чёрной дыры всея острова, но всё же надеялся, что эта осторожность - излишняя мера безопасности и тут и так всё нормально. Впрочем, проверять это утверждение на истинность он тоже не очень хотел.       Вскоре гомункул стал приближаться к чему-то светлому, похожему на дырку в плотном куполе листвы. Он надеялся, что это действительно дырка, а значит, и выход.       Однако свою удачу он точно оставил где-то в районе Врат. Иначе объяснить происходящее у него просто не получалось.       Гомункул уже мысленно помянул нехорошим словом Истину, Ишвару и даже Бога Лето, а также всех тех богов, которых помнил и о которых слышал за всю свою жизнь, когда белая светящаяся точка оказалась дыркой, выходящей аккурат перед норой очередной громадной и неведомой зверюги.       Существо, чей вид больше напоминал медведя-примата, хоть и подозрительного золотисто-зелёного цвета, сначала недоумённо смотрело на посягнувшего на его территорию незваного гостя, а затем, громко и оглушающе заревев, рванул в сторону не слишком удачливого в последнее время Энви.       - Ахтыжтвоюжналево! - сплетая все слова и звуки в одно неразборчивое месиво, выругался Зависть, не хуже кузнечика стреканув куда-то наверх, подальше от чёрных ужастиковых зарослей и берлог всяких там попугаеподобных медведей, или что там это было. Существо кинулось за ним, отпружинив от земли толстым, похожим на кенгуриный, хвостом. К большому несчастью нелюдя, обезьяньи лапы зверюги давали последнему слишком высокую манёвренность, с которой многокилограммовый монстр в лице Энви тягаться в данный момент не мог. Зверь неминуемо приближался, настигая петляющего между деревьев гомункула, а его толстые медвежьи когти сносили мешающие ему ветки, словно бритва.       Энви, вынырнув откуда-то из-под очередной коряги и взобравшись куда-то на мелкий обрыв, на краю которого росло дерево, под чьей корягой он и пронырнул, помчался дальше, не очень-то разбирая дорогу.       Огромное существо лезло за ним. Длинные острые когти впивались в корни деревьев, когда пальцы обхватывали их, а здоровый хвост подталкивал существо снизу.       Плохо дело.       Тяжёлая зелёная лапа рухнула практически рядом с нелюдем, отчего последний невольно вскрикнул, выругавшись на ксерксском и не забыв помянуть самые оскорбительные из известных ему слов. С испуга и нервов вопль Зависти прозвучал действительно громко, чем на пару секунд обескуражил даже его огромного преследователя.       Гомункул продолжал лезть вверх, не совсем понимая зачем, да и не собираясь это понимать. Его загоняло всё выше и выше, пока земля под ногами не стала становиться серой и каменистой. И горячей.       «Вулкан! - мысленно воскликнул Энви. - Я загоняю себя в жерло чёртового вулкана!»       Холодный пот выступил на его спине. Надо было срочно что-то делать! И лучше всего - делать ноги, но в другую сторону, далеко свернув с уже намеченного курса.       Только сворачивать ему было некуда.       Снизу - огромный зверь, слева, где склон круто падает вниз - бурелом, а справа - острые камни, с которых укатиться в пасть монстру даже легче, чем спрыгнуть в эту самую пасть прямо сейчас.       А его всё гнали и гнали вверх, всё ближе к огненному озеру, которое, кажется, вылилось сюда из самого Ада.       Какая-то часть сознания темноволосого существа взмолилась неведомой силе там, наверху, будто бы это был единственный шанс на спасение.       Рёв огромного зверя раздался снова, но быстро оказался прерван, и перешёл в какой-то другой, чуть более болезненный звук. Вероятно, какой-то из Богов Энви всё-таки услышал.       Когда зелёный медведеподобный зверь, пошатнувшийся от такой подлой и неожиданной атаки, соскользнул вниз, давая тем самым гомункулу пару секунд передышки, Энви увидел, что одним из Богов, услышавшим его, совершенно точно был какой-то остряк. Потому что на голову Зависти запрыгнул его нынешний спаситель в лице одной конкретной и уже почти породнившейся змеекуницы. Точнее, змеекуница. Тот был ещё сонным и стоял на лапках не очень уверенно, однако темноволосое существо чувствовало, что грудная клетка белого светящегося зверька сильно раздувалась от тяжёлой нагрузки. И не поленился ведь он его найти!       - Да я даже спасибо тебе за это скажу, хрень пушистая, - выравнивая сбивчивое дыхание и унимая дрожь в руках и ногах, выронил Зависть. Фламель, уже примерно знавший, что из себя есть упёртость сего гомункула, счёл, что это был действительно верх благодарности, а потому остался доволен.       Обезьянолапый медведь, увидев маленького зверька на голове его незадачливой добычи, странно дёрнулся, на что получил общее, почти синхронное шипение со стороны гомункула и светящегося куница. Они оба выгнулись, готовые атаковать. Фамель распушил загривок и яростно заметал хвостом из стороны в сторону, а Зависть, почувствовав перевес сил, широко оскалился. Шаг вперёд.       Медведь, почувствовав неладное, отступил, а потом, когда стало ясно, что роли малость сменились, и вовсе удрал восвояси, подпружинивая хвостом. Гомункул и «пушистая хрень» одержали победу, в этот раз оказавшуюся практически бескровной.       - Отметил возвращение Фасолины, называется... - невольно произнёс Энви, поддавшись мысленному порыву озвучить что-то вслух. «Чем-то» оказалась пролетавшая в голове в данный момент мысль. Вот ведь! За него даже порадоваться нельзя - уже влипаешь в какую-то хрень! Фасолина ухитрялся причинять неприятности одним фактом своего существования, и до такого уровня мастерства причинения неприятностей Энви надо было повзрослеть ещё лет на пятьсот, не меньше.       Фламель коротко глянул на него своими красными глазами-бусинками и смешно фыркнул, неуклюже скатившись с головы нелюдя ему на плечо. Развалился на плече и явно не собирался куда-то с него уходить.       - Что, мне тебя домой нести теперь? - недовольно пробурчал Энви. Однако, бурчал он недолго. - Ладно, ладно, донесу. Так уж и быть. Заслужил.       Ворчать гомункулу, конечно, помешать никто не может, так что без этого обойтись ну просто было нельзя. Кто знает, что случилось бы с Балансом Вселенной, если бы Энви перестал бурчать? Однако ни самому Энви, ни даже Фламелю это никак не мешало. Компания из одного алхимического и одного неалхимического существ приближалась к их небольшому ущелью, по пути собирая фрукты, шумя, ругаясь и радуясь одновременно, совершенно обоюдно и даже почти весело. Возможно, Зависть наконец примирился с этой пушистой ящерицей.       Они уже подходили к спасительной и прохладной тени, укрывающей пещеру в лёгкий сумрак на круглые сутки, как Энви замер у входа, словно статуя. И вскоре это действие повторил и висевший на его плече змеекуниц. А случилось-то всего ничего:       - Заткнитсссь уже..спать мешаете, - едва ли разборчиво простонал чей-то голос из пещеры, после чего белобрысая тушка самостоятельно укрылась тёплым меховым одеялом.