Чистилище

Карли Расселл долго не мог поверить, что его рапорт о пенсии был не просто принят, а ему присвоили воинское звание, причем сразу второго лейтенанта, пенсию ветерана и еще какие-то бонусы, о которых он никогда не задумывался и что с ними делать, представлял с трудом. Диспетчер Майя Урбшат даже задержалась после своей смены, рассказывая о плюсах-минусах разных социальных фондов, о банках и трастах, о том, где и как лучше начинать, на что обращать внимание. Карли то слушал ее внимательно, то внезапно мрачнел и начинал ругаться, то подрывался со своего места, рявкал на Джоуи, который зачарованно слушал ее, чтобы тот не путался под ногами, и начинал метаться по помещению. А Джоуи удивлялся и почти восхищался. Все эти проценты, начисления, кредиты, бонусы звучали для него совершенно незнакомо, но опознаваемо. Почти понятно. Определяемо. Изучаемо. Он задал Майе Урбшат первый вопрос, совершенно глупый, еще один, не менее глупый, а потом после долгих-долгих расспросов она спохватилась, что ей еще и домой пора, извинилась, виновато улыбнулась и пообещала потом как-нибудь продолжить. – У нас уже почти утро, до следующей вахты совсем мало времени остается, – с неловкой улыбкой призналась она. Карли, усевшийся на стуле и с боязливым интересом переводивший взгляд то на кротко смотревшего на Майю Джоуи, то с него на собранную, деловитую, с готовностью отвечавшую на вопросы Майю и пытался разобраться, что за каша у него в голове забродила. Джоуи был неожиданно сообразительным. Неожиданно для Карли, в первую очередь для него, давно уже не думавшего о большой земле и брюзжавшего, что он чахнет в снегах, позабытый-позаброшенный, лишаемый права на выбор места жительства и какие-то еще права и свободы – любые сведения, смутные и отрывочные, которые давно уже валялись в хранилищах его памяти совершенно бессистемно и почти истлели от бездействия. А оказывалось, в этом всем конфетти из громких изрядно подзабытых слов мог быть смысл, пусть и относились они еще ко времени до Гражданских бунтов. На станцию прибыла группа в составе шести человек. Четверо оставались на 12 месяцев. Еще двое должны были провести месяц, который должен был понадобиться для смены и/или расширения оборудования, тестирования и помощи в обустройстве жилых помещений. Карли был счастлив целых две минуты. До того, как приземлился вертолет. Он был почти счастлив, когда его двигатели перестали работать. И был совсем не счастлив, когда на землю начали выпрыгивать новые обитатели станции. Кажется, он с куда большей теплотой приветствовал Анни и тех нытиков. Но тогда он был моложе на сколько-то там лет, что-то около 15, и у него не было всего необходимого для жизни – как тут не обрадоваться? Джоуи было строго-настрого наказано сидеть в станции и не высовываться. Как будто это его когда-то удерживало от возможности всунуть свой нос еще в одну дыру. Карли стоял, собираясь с духом, чтобы подойти наконец к человеку, который вроде был главным в этом молокососнике, и главный (действительно главный, 1-й лейтенант Гориц) тоже приценивался к старику, стоявшему перед ним. До мордобития дело скорее всего не дошло бы, но Карли явно был очень не рад чужакам на своей территории. И они бы еще долго приценивались и принюхивались друг ко другу, как два потрепанных жизнью кобеля на условно нейтральной территории, но у Карли за спиной раздалось ликующее: – Это же настоящий BDX-24ß? Серия для экстремальных условий? Йу-ху! Джоуи вынырнул практически из ниоткуда, шустро обогнул Карли, просочился между новоприбывшими и рванул к вертолету. – Папс, настоящий! Здорово! Лучше, чем в голо-справочниках, папс, ну скажи же, здорово! А он нормально в воздухе держится? А полярный циклон нормально преодолел? А в 5-балльном ветре он устойчивый? А у него хватит заряда, чтобы обратно долететь, или надо заряжать? А у нас сейчас солнца мало из-за циклона, облака слой в четыре километра, вот, посмотрите... 1-й лейтенант Гориц переступил с ноги на ногу и жалобно посмотрел на Карли. – А ну прекращай! – рявкнул Карли. – Марш в станцию! – Ну па-апс, – заныл Джоуи, – ну можно я хотя бы посижу в кресле? – Насидишься еще, – буркнул Карли и уставился на Морица. – Можно? Карли успел показать новоприбывшим помещения, в которых им предстояло обосновываться, и решил идти спасать 1-го лейтенанта. Что оказалось совершенно ненужным: входная камера впустила их, а через пару минут еще и выпустила. 1-й лейтенант Гориц послушно отзывался на имя Иван и рассказывал, рассказывал, рассказывал, вдохновляемый пристальным взглядом темно-карих глаз, сосредоточенно наморщенным лбом и угуканьем, которым Джоуи изредка обозначивал свое присутствие. Двое из новоприбывших переглянулись: Иван Гориц был славен не только статью и сноровкой, но и угрюмостью, и дожидаться от него рассказов можно было до возвращения на Землю космического корабля «Смельчак», отправленного к Ганимеду. А тут смотри – пацаненок в два счета расположил его к себе и заставил говорить. И не просто говорить – рассказывать обо всем, включая военные тайны. Вот и верь после этого первому, второму и двадцать восьмому впечатлению. Карли невзлюбил этого Горица, как только может невзлюбить невиновного, абсолютно условного человека старик, живущий совсем маленьким миром долгие десятилетия. Даже паутина воспринимается в этом мирке как не то чтобы глобальное потрясение, но как мелкий бунт – еще как. А уж новые люди, которые заявляют свои права на чужие вещи – вот они разом назначаются врагами № 1. 1-й лейтенант Гориц мог быть неплохим человеком, он по сути и был таким. Он был спецом своего дела, надежным товарищем многим, практически ничьим другом, имел пару старомодных хобби и увлекался аэро– и снежными досками, но ничто не смогло бы убедить Карли в том, что Гориц неплохой человек. Потому что Джоуи начал проводить с этим долбаным лейтенантом слишком много времени, а посему – этот троглодит, этот, мать его, йети – враг. Джоуи чувствовал резкие перемены в настроении папса. Особенно это было ясно, когда они удалились в свою клетушку, чтобы перед сном посмотреть головизор, позаниматься какими-то мелочами и улечься наконец спать. Карли не поругивал Джоуи за то, что тот путался под ногами, что брал инструменты, что снова засунул куда-то непонятно обжимку, а сидел на своей койке со стаканом с бренди в руке, и угрюмо пялился в головизор. Джоуи никогда не обращал внимания на недовольное бурчание Карли, как щенок с легкостью определяя, злобно на него рычат или просто потому что так надо. Карли практически не был злобным, а поругивался потому, что разучился разговаривать иначе и не желал – не считал нужным восстанавливать эти умения; но Джоуи никогда не сомневался, что Карли за него что хочешь сделает. А тут он сидел на кровати с этим дурацким самогоном в руке, смотрел на голо-картинку и даже не вскинулся, когда Джоуи сначала спер у него кусачки, потом перепутал платы, а в довершение всего переключил программу с какого-то идиотского сопливого сериала с кучей тетенек на спортивные соревнования. Не выдержав, Джоуи подкрался к нему и уселся рядом. – Скоро мы тут уже все, – тихо сказал он. Карли попытался выдавить из себя хотя бы «Угу» и замолк. – Папс, а Летти говорила, что мы можем обосноваться где-нибудь в Северных округах. А что, пенсия у нас неплохая, а там много снега. Правда Летти говорит, что он иногда тает. – Последнее слово получилось у Джоуи крайне скептичным: как это снег – и тает? А что дальше? Как это – без снега? Карли только и отреагировал на его слова, что отвернулся в сторону. – А Майя говорила, что можно будет попробовать акции прикупить. Я там посмотрел наши счета, и там посмотрел эти акции. Можно попробовать. Я даже присмотрел уже пару предприятий. Надо будет нам этим заняться. И дом купить. Иван говорит... – Придурок, – просвистел Карли. – Урод. – Ну да, наверное. У него такие волосы странные, как у того модератора из того ток-шоу, помнишь, о разводе того советника? Ну который еще все время не мог правильно выговорить воинское знание, и у него что генерал-советник, что штаб-генерал – это одно и то же? Серые такие. – Белый, Джоуи. Это называется белый, – немного оттаяв, назидательно произнес Карли. – Какой это белый? – вознегодовал Джоуи. – Вот у моего коммуникатора корпус белый, вот на станции /58 новые шкафы, так в них кабеля большого объема белые, а у него какой белый? У меня белье белее, чем у него волосы. Карли довольно хрюкнул, отпил бренди и обнял Джоуи. – Ну-ка переключи на тот сериал, – приказал он. – Там они разводиться будут. – Па-апс, – скривился Джоуи. – Ну у них тут мок-суперфинал! Они на новых досках соревноваться будут! – А ну перестал ныть и переключил! – рявкнул Карли. Джоуи стукнул его в бедро, но послушно переключил на сериал. Сам он засунул себе в уши наушники и уставился на свой коммуникатор. Нет ничего лучше, чем мок-суперфинал профессионалов на любительских снежных досках. Карли ругал того придурка, который не может держать язык за зубами, Джоуи ругал того придурка, который не может справиться с примитивнейшей доской, даже без ускорителя, которая и скользить-то толком не скользит. Все снова вернулось на круги своя. Марта Доу выходила замуж. Это была ее четвертая неудачная попытка и вторая удачная. Она лелеяла грандиозные планы в отношении 1-го оберста Пакольски, даже переехала в 22-й южный. Он не просил, он ее и в известность не ставил о своем переводе, просто в один день собрал вещи, выставил ее за дверь и был таков. Она переехала добровольно, тем более дел было – скинуть в большую сумку горы косметики, пару платьев и надеть единственную пристойную пару туфель, раздать остальное менее удачным подружкам и вперед за счастьем. У нее была отменная кожа, всегда была, и за несколько месяцев на казенных и вполне щедрых харчах она только улучшилась. Пакольски не был ей рад, но и нерад не был тоже. Только вышел из двери комендатуры, осмотрел ее, уже испытывавшую дискомфорт от пота, медленно пропитывавшего платье, дорогое, между прочим, платье, поморщился и указал кивком в сторону казарм. «Спросишь на вахте, куда идти», – недовольно бросил он. Платье было удачной идеей, наверное. Она купила его малость раньше в штаб-городе Западных округов, когда Пакольски, неожиданно щедрый, неожиданно благодушный, согласился туда съездить. Он сам провел весь тот отпуск со знакомыми да в банках, а Марта носилась по магазинам, радостно тратя кредиты Пакольски. В результате у нее оказалась гора барахла, поглядев на которое, первый оберст замер в состоянии, похожем на благоговенное отвращение, а Марта выяснила, что все, что так хорошо смотрелось на ней в примерочных кабинах торговых центров, совершенно не сидело, не смотрелось и выглядело откровенной дешевкой вне их – уж Пакольски не преминул объяснить ей это, не выбирая выражений. Пакольски предпочел отмолчать все оставшееся время до родной комендатуры и только там оттаял после обильного, пусть и безыскусного ужина и неловкого, пусть и обильного секса. Что именно в поведении 1-го оберста Пакольски позволило Марте Доу думать, что его можно женить на себе, осталось загадкой для оберста. Сама Марта Доу к умствованиям была несклонна по определению; Пакольски, даже пребывая в особо благодушном состоянии, нежно называл ее дурочкой. Когда же он был зол, то и палитра обращений увеличивалась многократно. С ним, в общем-то, было несложно согласиться. Марта Доу не запоминала даты, школу забросила после первой ступени, попытки засунуть ее в мероприятия для неквалифицированных работников с целью повышения их образовательного потенциала терпели крах, а когниолог после пары сеансов с Мартой Доу пригласил Пакольски в бар. Этот когниолог был почти молодым парнем, искренне верящим в благородство своей профессии. Мол, он способен помогать людям, он несет светоч знания, бла-бла. Именно эту дребедень он нес в паре интервью, которые он дал федеральным СМИ. В профильных порталах опять же публиковался; Пакольски и эти его измышления читал. В восторг не пришел, но кое-что интересное почерпнул. В общем, он был идеалистом из тех, коими так полна гражданская жизнь. Пакольски, поразмышляв праздно, пришел к выводу, что таковые и способны появиться только на сытой и защищенной гражданке. У них, особенно у них, южан, населяющих эти проклятые, жаркие и раскаленные, обкоцанные снарядами и пулями, расчерченные лазерами и копотью казармы и комендатуры, подобные отсеиваются естественно и навсегда, ха-ха. Потому что любое промедление, любое благодушество по отношению к противнику ведет к этому самому радикальному отсеву. Прореживанию. Превращению в еще одну единицу потерь. Остаются иные, и быстро (скорее даже очень быстро) соображающие, и не питающие желаний улучшить натуру визави. Но в любом случае, выпить мескаля, выкурить сигару с человеком, который интересовался чем-то помимо оружия и пенсионных фондов, было неплохим развлечением. Округ был относительно успешно де-милитаризирован, даже комендантский час уже был отменен; на улицах мгновенно появились танц-бары и просто бары, заработали кинотеатры, начали организовываться какие-то фестивали, карнавалы, много чего еще. Пакольски только диву давался, насколько изобретательным может быть гражданское население в стремлении покачественней угробить свое свободное время. Когниолог восхищался искренне и неподдельно. Он с радостью отвечал на пожелания доброго вечера, на которые были так щедры местные жители, и оборачивался на 1-го оберста, ведшего себя куда более степенно. – Вы знаете, господин первый полковник, я просто удивлен вашим успехам в этом непростом месте, – с чувством, похожим на восхищение, признался все еще юный, пусть и не самый молодой когниолог Грег Шуленбург. – Я был ознакомлен событиями, происходившими на Юге во время Гражданских бунтов, и честно, до сих пор чувствую содрогание, просто думая о тех зверствах, на которые оказывались способны простые люди, проживавшие здесь. – М-да, было забавно временами, – обтекаемо согласился Пакольски. – Да, знаете ли. Конечно, прогрессивная психология, к которой относится и когниология, чьим ревностным адептом я себя с гордостью называю, так вот, прогрессивная психология с некоторым скептицизмом относится к этнопсихологии и этнопсихосоциологии, которые процветали пышным цветом в преддверии Гражданских бунтов. Знаете, господин первый полковник, в исторической науке даже пытается утвердиться мнение, что именно этнопсихосоциология со своими учениями о характере народа и послужила некоторым, эм, толчком, некоторым импульсом, который и вызвал этот обвал. Ведь подумать только, в совсем краткий с точки зрения истории период в достаточно удаленных друг от друга местах начали проходить вспышки народного недовольства, не так ли? – Местные царьки общались друг с другом, – безразлично пожал плечами Пакольски. – Они там добрых пять поколений друг с другом переженивались, все чуть ли не из одной семьи. При чем тут народ? – На Юге, как и на Севере? – На Юге, как и на Западе. Восток всегда был себе на уме. Север – да, не хотел бы я служить на Севере. Сложная федерация. Рекомендую этот бар, – Пакольски остановился и кивнул головой в сторону старомодного, откровенно до-бунтового дома, на первом этаже которого располагался бар – нереставрированный, с выщербленными деревянными дверями, блестевший новехонькими стеклами с новехонькими рисунками и совершенно без голо-экранов. – Отличный выбор напитков, неплохая кухня. Дружественный персонал. Мордобои случаются крайне редко. Лу не позволяет. Грег Шуленберг остановился и, не скрывая почти детского восхищения, начал рассматривать бар. – Я уже в восторге, – радостно признался он. – Я в полном восторге. Это такой флер старины, это такая аура истории, это потрясающая связь прошлого с будущим! Восхитительно метафоричное заведение, способное подобно птице-фениксу восстать из пепла и с дерзновением обратиться в будущее. Господин первый полковник, у вас потрясающий вкус! – Просто Лу умеет выбирать напитки, – равнодушно отмахнулся Пакольски. – Пойдемте, что ли. Или вы пьяны уже от ауры истории, и мы можем с чистой совестью возвращаться домой? – Нет-нет, что вы! Я настаиваю на том, чтобы вкусить пульке и попробовать местной кухни. – Грег Шуленберг решительно вошел в дверь. – Пульке не рекомендую. Кислятина. Пиво лучше. – Бросил ему вслед 1-й оберст, не особо рассчитывая, что его услышат. Идея с дружескими посиделками в местном баре казалась ему все менее удачной. Хотя после пары бокалов пива и дружеской ругани с Лу на предмет молодежных тусовок, которые Пакольски упорно называл бандами, а Лу не менее упорно называл «милыми ребятками», поток сознания, который изливал на Пакольски Грег Шуленберг, казался даже наполненным смыслом. Изредка, по крайней мере, в нем проскальзывали искорки чего-то такого. – Это очень милое заведение, господин первый полковник, – серьезнея, сказал Грег Шуленберг. Это было забавно. Словно маска юного школяра, восторженно оглядывающего первоклассный бордель, растворяется и перекрывается сосредоточенным, в чем-то даже суровым ликом схоласта. Ему действительно было немало лет, и те статьи на форумах, которые произвели на Пакольски положительное впечатление, действительно были толковыми. Дуреха Марта восхищалась тем, какой он воспитанный, но что эта дура может понимать? Только Пакольски и видел этого Шуленберга только вне его юдоли, вне его профессиональных занятий, и забывал, что у человека может быть много личин. А ведь недаром у него такая солидная репутация, пусть и на местечковом уровне. – Не вздумайте сказать Лу, что это заведение – милое. Обидится смертно. – Хмыкнул Пакольски. – Придумайте комплимент поувесистей. Шуленберг непроизвольно засмеялся. – Да-да, действительно, что это я, – он покосился в сторону Лу – огромного негра, закрывавшего своей спиной добрую половину барных полок. – Хотя он разве не является владельцем какого-нибудь гнусного микро-пуделька? Пакольски посмотрел на Лу и поманил пальцем Шуленберга. Тот подался к нему, и Пакольски, предварительно нахмурив брови и угрожающе стрельнув по углам бара, прошептал: – Померанский шпиц. Гнусный. Паскудный. – Ну я же говорю! – в восторге выкрикнул радостным шепотом Шуленберг, хлопнув обеими ладонями по столешнице. Пакольски откинулся на спинку стула. – И оскорбления в адрес этого гадкого крысеныша Лу оценивает куда серьезней, чем попытки выбить окна у «Пьяного стервятника», – снисходительно произнес Пакольски. Шуленберг засиял и попросил Лу принести еще коктейль. Пакольски благоразумно промолчал. – Не обращайте внимания, мой организм хорошо расщепляет алкоголь, – кротко пояснил Шуленберг, криво усмехнувшись. – И да, я люблю сладкое. И нисколько не комплексую по этому поводу. Пакольски пожал плечами. – Так вот. Я действительно был движим несколько, эм, смешанными чувствами, знаете ли. – Начал говорить Шуленберг, обводя глазами бар. – Вы, эм, находитесь в близких отношениях с госпожой Доу, не так ли? – он явно не ждал никакого ответа от Пакольски, поскольку и смотрел не на него, и интонация была ни капельки не вопросительной. Пакольски и промолчал. – Знаете, с вашей стороны похвально, что вы воспринимаете их достаточно серьезно. Ведь, знаете ли, ни вам, ни мне наверняка не будет в диковинку информация о других комендантах, которые относились к своему сексуальному удовлетворению несколько более, эм, потребительски. Да. Так вот. Марта Доу. Милая женщина. Вы ведь позволите мне называть ее женщиной, а не девочкой, не девушкой? Потому что социально, социологически и физиологически она все-таки женщина. Пусть когнитивно это не совсем верно. Как вы, наверное, и сами понимаете. – Иными словами, она дура. Пусть и красивая дура. Шуленберг приоткрыл рот. Явно не для того, чтобы возразить. Закрыл его. – Скажем так, ее когнитивный, психологический возраст, а также объективные способности социальной оценки оказываются несколько недоразвитыми. И боюсь, останутся таковыми. Предел ее мечтаний – много платьев и большая кухня, увы. С вашей стороны это может быть в некотором роде благородным, что вы уделяете столько внимания ее трудовой интеграции. Но боюсь, это тщетно. Статус профессиональной домохозяйки интересует ее куда больше. И это невозможно изменить никакими мероприятиями центра занятости и когнио-социальными тренингами. Пакольски закатил глаза. Переводя это на нормальный язык, Марта хотела замуж. Для того, чтобы получить статус профессиональной домохозяйки, в качестве одного из вариантов она должна была оказаться замужем за человеком с определенным доходом, способным оплатить ее социальную страховку, а это были немалые кредиты. Милая наивная Марта в силу сильно ограниченного кругозора изящно проигнорировала остальные. И давно понятно было, на что она рассчитывала, тягаясь за ним. Теперь осталось выяснить, что Пакольски узнает нового. Как выяснилось, ничего. Шуленберг предложил провести с Мартой еще пару тренингов, которые больше походили бы на переориентацию личности. Дело рискованное, скользкое, чреватое разборками в профессиональном совете, но бесконечно интересное. Но он не гарантировал успехов, потому что переориентация личности мало когда приносит осязаемый результат в краткосрочной перспективе. Пакольски и не рассчитывал на это, давно уже заметив, что на Марту не особо влияли мнения простых живых людей. А вот тот мусор, которым пичкали несчастных смертных голо-каналы – еще как. А еще Пакольски проходил ежегодный медосмотр. Его врач порекомендовал ему новое противозачаточное. Основанное на передовых достижениях науки, подавляющее производство сперматозоидов практически до нуля, практически никоим образом не сказывающееся на выработке тестостерона, потому что оно по сути не являлось гормональным средством, а каким-то хитрым образом и строго адресно разрушало цепочки аминокислот. Пакольски из длинного объяснения доктора понял две вещи: оно надежное и после него не нужна гормональная корректировка. Тот милый факт, что оно начинало действовать в течение 3-10 дней, запечатлелся в сознании Пакольски таким образом, что цифра «3» запомнилась, а «10» – совсем наоборот. Марта же Доу давно избегала любых контрацепционных терапий. Особенно когда познакомилась с 1-м оберстом Пакольски. Денежки у него водились, и неслабые денежки, по крайней мере со своим банковским агентом он об умопомрачительных суммах говорил, практически схожих с теми, о которых она читала в той книге, и еще в той, и еще в той. И ей рисовалась собственная свадьба: на острове, и она в белом сарафане. Или в замке, и она в имперском платье. Или лучше ультрасовременная, и чтобы для них пела модная певица. И обязательно первая брачная ночь на простынях из розового шелка. Именно мысль о первой брачной ночи в гостиничном номере с кроватью в форме сердца и подогревала ее, когда Марта собиралась с духом, чтобы показать заключение врача. Пакольски прочел его один раз, подумал и прочел второй. Цифра «10» всплыла в его сознании, и он сцепил зубы. Генерал-советник Клиффорд удивился, когда 1-й оберст Пакольски обратился к нему с просьбой о переводе в другой округ и о некоторых действиях в адрес некоей Марты Доу. Ему никогда в голову не приходило, что 1-му оберсту Пакольски еще и человеческое не чуждо. Но просьбу он удовлетворил. Назначил в соседний округ. Семья Марты Доу вдруг резко оказалась связанной с бунтовщиками и в мирный период демонстрировавшей некоторую нелояльность к мирному правительству, а в качестве доказательства приводились разговоры, порознь звучавшие вполне приемлемо: кто не ругает правительство? Но их удивительное постоянство вселяло мысль о неблагонадежности, и их выселили в крайние южные районы, зону 3. Пакольски открыл-таки депозитный счет с условием использовать его только на ребенка и только раз в месяц, но это следовало сообщить Марте в первый день рождения ребенка. Он сам еще раз обратился к доктору, и обследование показало, что это новое средство функционирует безупречно, никакой побочки, никаких сбоев. Но медицинскую карту своей новой сожительницы 1-й оберст Пакольски контролировал особенно тщательно. Марта Доу стала Мартой Саалманьо где-то на четвертом месяце беременности. Этора Саалманьо привлекло ее женственное платье и неизбывная печаль в глазах. Он забыл, что папенька говорил ему, что зря женщины желают себе печальные ламьи глаза: ламы вовсе не печальны, у них скорее всего запор. Неизбывная печаль Марты и ее разбухающая талия надоели ему этак через пять недель, и он начал было развод, но его удачно убили в де-милитаризационной операции. У Марты появилась еще одна причина не менять выражение лица, и оно привлекло еще одного кандидата из этих – тех, кто сочувствует тем, кого демилитаризируют. Марта как раз смотрела голо-сериал о пиратах и о них же читала книгу, и романтизм протестантов, неукротимых духом, неподвластных стихии, саботажников и рыцарей. И она охотно согласилась стать госпожой Мендес. И она на бис исполнила мечту и о белом платье, и о фате, и наконец – о гостиничном номере с розовым шелком простыней. Правда, практически всю ночь ей пришлось отвисеть над унитазом, а шелк был сильно выстиранным и искусственным, но сам факт! Лу Мендес родился как-то подозрительно рано для того, чтобы быть Лу Сааманьо. Марта молчала и печально скрывала глаза за бесконечными ресницами. Эрти Мендес пытался полюбить ребенка, но неудачно. Ребенок страдал от жары, от опрелостей, от колик, много еще от чего, его лечили, когда иначе не получалось – Детско-юношеская служба в округе была неприятно вездесущей, Марта тихо ненавидела его, и даже письмо из банка аккурат к его первому дню рождения не особо смирило ее с ребенком. Пособие было так себе, Пакольски мог бы и больше отвалить. С другой стороны, он мог вообще ничего не отваливать, и Марта, подстегнутая этой мыслью, попыталась полюбить ребенка. Он начал вырываться, снова заорал, и она ссадила его в манеж с брезгливым выражением на лице. Чек Марта использовала по назначению – купила детской одежды подороже. Которую Эрти Мендес неплохо продал на онлайн-платформе. Марта купила себе два новых платья, пару туфель и набор кастрюль, еще и Эрти на выпивку осталось. А Лу по такой жаре может и бесштанным побегать. Генерал-советник Клиффорд и старший кадет Клиффорд-Александер посещали оперу в штаб-городе Конфедерации. У кадета Клиффорд-Александера уже давно был допуск второго уровня доступа и четыре практики в правительстве Конфедерации. Первая практика случилась при некотором содействии генерал-советника, совсем незначительном и более чем убедительно подкрепляемом учебными характеристиками и аттестатом кадета. Уже в последний день первой практики кадет Клиффорд-Александер знал, что вторая ему обеспечена. Место третьей и четвертой он выбирал из все более увеличивавшегося количества альтернатив. Ему нравилось учиться. У них была замечательная школа с увлеченными учителями, чью увлеченность особенно подогревали прибавки к зарплате, бонусы и пожертвования родителей в фонд зарплаты. У их школы была замечательная библиотека, в которой было много бумажных книг – их Сайрус особенно любил. Многие книги были пожертвованы разными университетами-институтами, избавлявшимися от хлама, и это тоже было плюсом, потому что там встречались жемчужины. Особенно здорово было отвлечься с бумажной книгой, пахнувшей типографией (Сайрус был не уверен, что типография пахла именно так, но это был частью запах бумаги и частью – краски) и чем-то благословенно старым, выдержанным. Особенно здорово было отвлекаться с бумажной книгой в первый год, когда старшекурсники высказывали свое недовольство присутствием в их школе сынка этого гребаного Клиффорда. Не то чтобы советника Клиффорда не любили – нет, совсем нет. Его уважали, признавая, вынужденно признавая, что он был и умен, и последователен, и честен. Его ненавидели, потому что он был терпелив, коварен и хладнокровен. Только став генерал-советником и получив Орден Чести – высшую награду Конфедерации, генерал-советник Клиффорд стальной рукой в бархатной перчатке растоптал одного своего старинного недоброжелателя, другого, и еще... Ласково уничтожил одного генерала, смевшего неодобрительно отзываться о Главе Генерального штаба, почти нежно довел до самоубийства другого и до банкротства его семью. Ненавязчиво завел дело о нелояльности Конфедерации в отношении бывшей подруги Главы Генерального штаба, смевшей выпустить мемуары о своем времени с ним, в которых она отзывалась о нем желчно и представляла одержимым, контрол-фриком и извращенцем. Даже прислал ей открытку на день рождения Главы, который она проводила, отбывая пожизненное в женской колонии во 2-м поясе. Издательство перестало существовать очень скоро после публикации мемуаров, а сами экземпляры мемуаров внезапно подверглись воздействию непонятного вируса и оказались безвозвратно утерянными. Такая печаль! Об этом всем говорили. И об этом родители говорили с детьми. Приходили на званые вечера, устраиваемые по его желанию в подконтрольных ему отделах Правительства, приглашали его на свои званые вечера, и ядовито плевались в его адрес после. Часто – просто потому, что генерал-советник Клиффорд не желал приближать их к себе и не пускал в контролируемый им бизнес. Детки понимали одно: родители против Клиффорда, значит и они должны быть против его сынка. Сынок Клиффорд молчал. Молчал в медицинском крыле интерната, когда ему врачевали ссадины-ушибы-сотрясения-трещины, молчал, когда его толкали в столовой, молчал, когда у него отбирали сумку с конспектами. Он попросил отца о паре уроков самозащиты в первые свои каникулы, сам нашел секцию контактного боя в свои вторые каникулы. Старшекурсники покинули интернат, но Сайрус, опознавший их и случайно (ведь конечно же случайно генерал-советник Клиффорд оставил активным отчет куратора Сайруса о возможных инициаторах моббинга на рабочем коммуникаторе в библиотеке) получивший подтверждение своим заключениям, не забыл. Попытка следующего косяка старшекурсников настоять на своем превосходстве нарвалась на яростный отпор. Советник Клиффорд был даже вынужден нанести визит президенту школы. Там он встретился с родителями обидчика в количестве шести штук – по одному на обидчика. Он был седьмым. Из обвинений: травмы средней степени тяжести, нанесенные их отпрыскам. Советник Клиффорд вежливо выслушал обвинения и предложил пригласить сыновей. Сайрус мог выглядеть получше. Бровь была рассечена. Судя по осанке, ключица ушиблена. Прихрамывает. Двое из шести оппонентов носили шины на лице. Еще у троих руки в жесткой перевязке. Советник с огромным трудом не улыбнулся торжествующе. Он повернул к президенту школы невозмутимое лицо. – И? – поинтересовался он. – Видеозаписи есть? Четверо из шести старшекурсников заканчивали обучение второй ступени у себя дома без возможности восстановления в школе. Еще двоим вынесено последнее предупреждение. Советник Клиффорд ни словом не обозначил свое мнение об инциденте, но Сайрус знал – чувствовал, черт побери – он был горд. И Сайрус тоже был горд. Опера была, хм, концептуальной. Диссонансной, основанной на исторически достоверной реконструкции наработок по атональности евроцентричных композиторов второй половины двадцатого века. Хорошо хоть примы обоих полов были хороши. Прима-донна щедро сотрясала бюстом под юпитерами, прима-дон с удивительно хорошей фигурой был облачен в игривые лосины. Опера была так себе, даже со скидкой на концептуальность и новомодную атональность. В оркестровой яме сидела хорошо если пятая часть классического состава плюс два этнических инструмента; с учетом атональности мартовские коты выли немного мелодичней. Либретто было совершенно невнятным. Советник Клиффорд даже не удосужился его купить. Сайрус лениво похлопывал им по ладони. Эта мука должна была длиться еще одно отделение. – Выйдем в фойе? – не поворачивая головы, поинтересовался советник. Сайрус послушно встал. В фойе с ними поздоровались, еще раз поздоровались, и еще раз поздоровались. Сайрус вежливо отвечал на приветствие и молчал по левую руку от отца. К ним поспешила пара в сопровождении сыночка из тех, первых старшекурсников, улыбавшегося ему лучезарно, как старому знакомому. Сайрус осмотрел его с ног до головы и отвернулся. Советник Клиффорд скосил глаза в его сторону и повернулся к троице спиной. Странным образом и другие не оказались настолько заинтересованными в поддержании разговора с глупцами. Последний акт оперы был все таким же нудным. Но настроение у Сайруса было на порядок лучше.