Чистилище

«Я ехал в пятый пояс в растрепанных чувствах. Согласен, сравнение затаскано похлеще, чем внешность светской красавицы на седьмом десятке, но воспользуемся знакомыми и понятными сравнениями. Эмоции колебались от восторга через сомнения, неуверенность до самой обреченной. То же испытывала и Санди Ньюман, которой выпала тяжкая участь быть моим верным Санчо Пансой. Часть номер N, в которой нам предстояло провести три недели командировки, лежит на узле транспортных артерий. И это не преувеличение. Пятый пояс, занимающий площадь, в два раза превышающую совокупную территорию первого и второго центральных поясов, населен на порядок реже, а населенных пунктов там просто рой, такое ощущение, что каждая семья, каждый клан стремится завести себе свое собственное поселение. В связи с этим и дорог в пятом поясе бесконечное множество. Правда, среди них совсем мало трактов, соответствующих представлениям северян. Но часть номер N расположена в таком месте, через которое вынужденно проходят не менее 70 % всех трасс – как с юга на север, так и с запада на восток. На первый взгляд, такое расположение удобно. На первый же взгляд, гарнизон достаточно защищен, а подступы к нему можно надежно охранять. Но старожилы скептически хмыкают: как выясняется, с начала операции по усилению присутствия Конфедерации в поясе на часть было совершено более тридцати нападений, которые привели к четырем жертвам среди военных и восьми жертвам среди мирного населения. Да, местные так называемые «освободители» предпочитают не обращать внимания на незначительные препятствия в виде местных жителей. Начитавшись информации, размещенной на полулегальных сайтах, я был готов встретить в части огромных полуорков в конфедератском камуфляже, декорированных скальпами местных жителей. Но путь от полузаброшенного аэропорта к гарнизону лежал по пустынной дороге, по обоим бокам которой стояли вполне ухоженные домики: во втором поясе жилища простых жителей могут выглядеть куда более потрепанными. ... В гарнизоне первыми нас встретили клерки. Да, именно так: это было моим первым впечатлением при знакомстве с боевым контингентом конфедератской армии, и именно это впечатление только утвердилось после трех недель моего пребывания в части номер N. Самыми влиятельными людьми в армии оказываются клерки разных уровней. И хорошо, и счастье простому солдату, если они имели непосредственное отношение с солдатскими буднями. К сожалению, первые два клерка получили свои погоны в очень гражданском учреждении и имеют о потребностях простого солдата весьма смутные представления. Зато они очень хорошо осведомлены о желаниях статистических служб. Мне удалось ознакомиться с ловко составленными отчетами, из которых следует, что ранения, полученные капралами М*. и В*., солдатами 1*, 2*, 3* и третьим лейтенантом А.*, – это результат невоенного воздействия бытовых предметов (камни и осколки стекла, выброшенные из эпицентра взрыва взрывной волной во время диверсии, разумеется не являются оружием, только разве в руках профессиональной жены), а соответственно страховые выплаты должны осуществляться не по 1-му специальному классу, а по третьему бытовому. Разница составила бы 75 %. Утрата боеспособности у пострадавших при этом была что-то между 38 и 55 %. Экономия страховой кассы министерства обороны бесспорна, но достигается она за счет вывода из действующих войск квалифицированных кадров. Солдаты вынуждены экономить патроны, получают рацион со средней питательной ценностью (в противовес указанным во многочисленных инструкциях требованиям о повышенной питательной ценности), и самое интересное – расходы на оргматериалы приближаются к расходам на снаряжение. Статистика оказывается первым врагом солдата в действующих частях. Либеральное лобби Ассамблеи давно – и только им известно, насколько искренне – призывает к сокращению расходов на военные действия. Вполне логично, учитывая уровень публичности этого лобби, что именно его глас, именно его выкрики слышны в первую очередь. Министерство обороны вынужденно идет навстречу, а достигается это путем сокращения контингента. Ловкая штука, позволяющая рапортовать о минимуме военных в округах и сокращении военного бюджета. Только достигается это за счет опять же простых солдат. Так, те же самые клерки, которые сидят во всевозможных канцеляриях, возмущаются по поводу внеурочных, которые у них составляют максимум пять часов в неделю. Мы подсчитали сверхурочные у солдат 3*, 4* и 5*, если бы у них была такая же ненапрягающая нормированная неделя. За 34 недели командировки в пятом поясе они перевалили за 2000. У двух лейтенантов, которые согласились провести подобные расчеты, сверхурочные составляли в среднем 88,4 часа в неделю. Командировки в зону активного вооруженного пристуствия, которые в соответствии с регламентами не должны длиться более шести месяцев, длятся как минимум год, и все по той же причине: сокращение контингента. Каждый военный – не клерк, а действующий солдат, вынужден заменять как минимум 2,5 человека. Как при этом остается неповрежденным внешний контур, для меня осталось загадкой. К сведению: заполненность все тех же полугражданских должностей составляет примерно один к одному. * В связи с предписаниями о безопасности и исходя из банального здравого смысла я предпочел опустить настоящие имена моих героев. К сожалению, южные «борцы со свободой» могут оказаться слишком вездесущими и дотянуться до ребят и их семей за пределами этого пояса. Что было странным в пятом поясе, по крайней мере для Джоуи, так это насколько быстро тут темнело или светало. Казалось: вот только что времени было вполне мало, до комендантского часа тоже еще минут сорок, ну ладно, у него спецпропуск, сколько времени они посидели в очень приличном баре в относительно мирном городке на самом севере пояса, Денни говорит: «Пора, а то третий оберст скальп снимет», они вываливаются на улицу, счастливые, довольные, почти нетрезвые (не в смысле почти трезвые – от этого состоянии они находились на приличествующем бывалым солдатам в увольнении отдалении, просто уже не трезвые, благополучно миновавшие вдохновляющую стадию легкого опьянения и не так чтобы сильно-сильно пьяные, с ногами и языками, заплетавшимися наподобие такой вот невнятной тирады), и Джоуи говорит, втягивая голову в плечи и вглядываясь в темноту: – Ёпта, как в служебных помещениях у нас на станции. Он задрал голову, чтобы оценить небо, и поразился, насколько оно было темным. Каким было небо над станцией, он не помнил. Это было давно, Джоуи тогда интересовало все, что угодно, кроме неба над головой, да и не видел он его, иногда неделями, особенно когда приходили циклоны. Когда они с папсом выбрались наконец со станции, Джоуи был слишком занят, знакомясь с жизнью среди людей, и небо не волновало его от слова совсем. Да фигли, еще четыре дня назад небо было для него всего лишь сомнительной ценности концептом в романтизме, любовной лирике и прочих надрывных песенках. Опять же, оно неплохо смотрелось на разных там кондово-сентиментальных голографочках из тех, которыми любят украшать свои жилища сильно возвышенные особи пожилых пятнадцати лет от роду, Джоуи видывал такое, когда зависал в гостях у очередной жертвы его обаяния. Но и на них небо было другим. Джоуи стоял, замерев и даже затаив дыхание, и любовался им, непроглядно-темным, практически беззвездным, вобравшим в себя все возможные цвета и еще пару невозможных, и снисходительно-любопытное. Джоуи улыбнулся ему, и наверное, даже на трезвую голову ему не было бы стыдно за свою улыбку. Оно отличалось сейчас, нависая над пятым поясом, над этим конкретным городком, над этим конкретным баром и не было ни мертвенно-сизым, плесневело-серым, пыльно-стальным, как в том крохотном окошке в заброшенном населенном пункте пару ночей назад, ни недовольно-отстраненным, подсвеченным снизу мириадами звезд, как в куда более знакомых Джоуи северных поясах. – Красота, – растерянно прошептал он. – Давай в машину, нам еще в гарнизон попасть надо, – выдохнул Денни и попытался принять позу посолидней. Но земля качнулась под его ногами, Денни повело в сторону, и он, поправив ремень, недовольно рыкнул и потопал к машине. Маугли оставался относительно трезвым весь вечер. В начале вечера был брошен жребий, кому везти бравую компанию обратно, и жертвой оказался именно он. Джоуи попробовал обнаружить на его лице следы недовольства, обиды, чего угодно, но не смог. Маугли отлучился в туалет, и Джоуи пристал с расспросами к своим соседям, что да как да почему – как он смеет не хотеть выпить с друзьями, в смысле напиться. – Не любит. Чувак из западных. А они пьют пиво и очень умеренно, – хладнокровно отозвался Ник, наливая в стаканы мескаль. – А ты? – А я из центральных. – Ага! – эвристическим тоном воскликнул Джоуи. – И как пьешь ты? – А ты разве сам не оттуда? – удивился Денни. – Типа не знаешь? – Не знаю, – радостно повинился Джоуи. – Смотря какой центральный округ, не? В 23-м пьют совсем не так, как в 27-м, это я на своей шкуре прочувствовал. А уж как пьют в 21-м, просто беда. – Двадцать первый! – гордо посмотрел на сидевших за столом Денни и полез чокаться со всеми. Ник покосился на Джоуи, понимающе усмехнулся и поднял стакан. Джоуи подмигнул ему и продолжил выпытывать сведения изо всех присутствующих на застолье. Не потому, что собирался использовать в репортажах – хотя кто знает? Просто потому, что он хотел знать людей, о которых собирался писать. Точно так же, как хотел знать больше о бармене и официанте, которые их обслуживали, и даже умудрился навязать свою компанию местному художнику, даже вроде как знаменитости. Чувак казался слишком пафосным на вкус Джоуи и одет был в черную рубашку с вырвиглазно-желтым рисунком, предсказуемо расстегнутую по самый пуп. И артистичная бородка напомнила художественно подшлифованные брови Чукко, и чтобы подавить желание наброситься на него с кулаками, Джоуи из чувства мелочной мести и просто из злорадства начал вытягивать из него историю жизни. На всякий случай – авось пригодится? Денни почти дошел до машины, даже за дверцу ухватился с первого раза. Маугли посвистывал, усаживаясь на водительское место, Джоуи все смотрел вверх. Наверное, если рождаешься под таким непроницаемо-черным небом, то так и продолжаешь до конца своей жизни отдавать ему почести, выбирая изо всех возможных цветов черный. Или исчерна-синий. Странно, как по такой жаре народ не гнушался черными рубашками, платьями и обувью. Странно, как в унисон с непроницаемой чернотой ночного неба непроницаемо мерцали черные глаза южан. Джоуи стоял на небольшой полосе, освещенной тусклой, ленивой иллюминацией бара, а улица за пределами этой полосы уже была неосвещенной. Оно и правильно: комендантский час, зачем из дому выходить? Джоуи поколебался и сделал еще шаг в глубь темноты, но не удержался и посмотрел вверх. – Давай в машину, хорек. – Ник ласково подтолкнул его. – Нам еще возвращаться по темноте. Джоуи повернулся к нему, улыбнулся и кивнул. – Да, надо возвращаться, – согласился он, ощупывая в кармане брюк визитку этого самого пафосного художника с эспаньолкой, с которым познакомился в баре. ...Признаться, я куда больше боялся встречи с коренными обитателями пятого пояса, чем поездки в зону боевых действий в составе штурмовой роты 204-го полка. Разумеется, мое первое знакомство с ними состоялось в сопровождении все тех же ребят из гарнизона, которых я сопровождал в экспедиции вглубь 542-го района. На проворность своих ног я рассчитывал в третью, а то и четвертую очередь, а вот на их боевые навыки – еще как. Но уже на первой неделе моей командировки выяснилось: добрых 95 % моих опасений были совершенно беспочвенными. Первого местного жителя я встретил на второй день моего пребывания в гарнизоне – он привозил продукты. Местных, кстати сказать, фермеров. Отличные продукты, в каком-нибудь втором северном поясе простому человеку о них приходится только мечтать. ... Меня также поразила жажда простых южан жить нормальной жизнью. Они морщатся, когда их спрашиваешь о самопровозглашенных «героях», с сожалением говорят, что из-за этих дурацких военных действий опять задержалось начало учебного года, и с гордостью рассказывают о своем маленьком бизнесе, который умудряются поддерживать на плаву вопреки всем этим разглагольствованиям о свободе, независимости и военном коммунизме. ... Я не могу не удивляться удивительному жизнелюбию коренных жителей и их непобедимому оптимизму. Городок Санта-Касс был перенесен на тридцать километров после серии нападений, организованной и проведенной как минимум тремя бандами, и первым, что появилось в нем, оказался бар «Лус-2». Лус, его владелец, с гордостью показывал мне посуду, которая служила верой и правдой еще его отцу, а была закуплена на какой-то северной мануфактуре по умопромрачительной цене в пятьсот двадцать фунтов. Лус однозначно помнит те времена, когда вода была мокрой, а девушки целомудренными. Он знает и некоторых из «освободителей», частью по рассказам, частью лично. На вопрос, не это ли оказывается гарантией его непотопляемости, Лус долго смеялся, а затем ответил, что главным залогом непотопляетомсти является все-таки добросовестность и немного хитрости. Затем он показал мне кухню, которую практически полностью вывез из Санта-Касс и из первого своего бара, «Лус». Кстати, черный вход в бар преграждает дверь, на которой, если приглядеться, можно разглядеть следы копоти. «Да, она стояла в том моем баре, – рассказывает Лус, с примечательной нежностью проводя рукой по неоднократно крашенному материалу. – Верой и правдой служила, и не только она. Жалко, Жоу, жалко. Хороший у меня был бар, понимаешь ли, с душой. Сколько поколений в том доме прожило, не счесть. Я еще то время застал, когда и зачинали, и рожали, и воспитывали детей дома, все дома». Он проводит меня по своей кухне, и я снова удивляюсь тому, как на таких старинных устройствах, практически исключительно с мануальным управлением, можно изготовить такие замечательные блюда. Городок выглядел куда менее романтичным при изнуряющем полуденном солнце. Небо над ним было блекло-серым и, казалось, обреченно готовилось истлеть и осыпаться на землю мелким порохом. Джоуи потеребил подбородок под пятидневной щетиной, осмотрел улицу и решил начать с бара. Вчерашний художник уже сидел там. – Добрый день, Алоиз, – радостно воскликнул Джоуи и плюхнулся напротив. – Как поживаешь? – И тебе того же, Джоуи Расселл. Как поживаешь ты? – по-кошачьи растягивая слова, приветствовал его художник. – Не поверишь, отлично! Синяки сошли, царапины затянулись, я жив, здоров и практически не мучим головными болями после вчерашних возлияний. Я думал, что раз это бар, то он и работать будет только вечером и торговать только спиртным. – Джоуи завертелся на стуле, оглядывая помещение, казавшееся унылым, сонным, тусклым, пыльным в ярком дневном свете. – А вечером тут было совсем по-иному, не так по-домашнему, слушай. Это же просто как кухня-столовая тетушки Розиты, я просто предвкушаю какую-нибудь похлебку под названием «ум отъесть». Совсем и не намекает ничего на вечерние застолья. Здорово! – Ага. – Алоиз улыбнулся польщенно, немного снисходительно, прищурился и с любопытством уставился на Джоуи, который, казалось, был полностью, окончательно и бесповоротно счастлив, находясь в задрипанном баре в безымянной глуши. – Пиво будешь? Я угощаю. – Ну что ж, давай. Джоуи посмотрел на него, сдержал ехидную улыбку и поднял руку, подзывая официанта. Южане не уставали удивлять меня на протяжении всего пребывания в пятом поясе. Они удивительным образом сочетают в себе непритязательность и примечательную страсть к красоте. В южном, разумеется, понимании. Женщины, выросшие на юге, любят выглядеть красиво и чувствовать себя красивыми. Мужчины, выросшие на юге, тоже проникаются чисто южным нарциссизмом еще до того, как у них на лице начинают расти волосы. Объекты искусства южан фантастическим образом сочетают в себе северную лаконичность и экваториальную необузданность. ... Одним из моих постоянных собеседников, а отчасти и гидом стал Алоиз Лерой. Темноволосый, темноглазый, смуглолицый, он являет собой портрет типичного южанина. И типично по-южному он одновременно оказывается и восхитительно трудолюбивым, и восхитительно ленивым. Он проводит меня по своей мастерской, которая набита до верху объектами этнического искусства, в основном пластические объекты, но встречаются и картины. Алоиз готов бесконечно говорить о стилистике коренных жителей. Выясняется, что у него за плечами восемь лет штудий в университетах четвертого пояса и путь от простого студента до докторанта. В его рассуждениях о символике местного искусства подозрительно много эзотерики, но звучит красиво. Алоиз с удовольствием показывает мне свою пластику, изготовленную из подручного материала. Есть скульптуры из автомобильной стали, из переплавленного пластика. Невероятно изящные вещицы из местного дерева – невероятной сложности работа, потому что дерево слоистое, кряжистое, тяжелое, неоднородное. Но Алоиз ухитряется делать удивительные объекты и из такого совершенно неподходящего материала. Я интересуюсь, не думал ли он о том, чтобы представить свои работы на федеральных онлайн-платформах, ведь такие вещи очень востребованы среди коллекционеров и ценителей современного искусства. Но Алоиз отвечает мне с истинно южным стоицизмом: «Зачем?». Сайрус отложил книгу и вздохнул. Кажется, он знал, кто стучится в его дверь. Действительно, за дверью стоял Джоуи и блаженно улыбался. – Са-айрус, я крас-савчик, – манерно протянул он, приближаясь к нему по-кошачьи, вытягиваясь и заглядывая в глаза бархатными, многообещающе мерцавшими глазами. Сайрус отвел голову назад и задержал дыхание. – Мескаль? Или местная бражка, по недоразумению называемая пивом? – недовольно спросил он. – Да, милый, да! – томно выдохнул Джоуи в паре сантиметров от его шеи. Сайрус невольно затаил дыхание и застыл, борясь с возбуждением, физиологическим, бездушным, безликим, с острой реакцией на фривольно ведущее себя тело рядом. Наверное, если бы третий оберст Леоновский внезапно накурился грибов и начал приставать к нему, Сайрус точно так же возбудился бы. И чтобы хоть как-то сорвать зло на пакостнике, Сайрус ухватил его за волосы и втянул в комнату. – Ты чего делаешь? – дежурно возмутился Джоуи. Сайрус закрыл дверь. – Джоуи, милый, – ласково начал Сайрус. – Ты в курсе, что через три часа мне выступать в наряд на границу с 54-м? Я хотел хотя бы немного насладиться одиночеством, знаешь ли. Знаешь ведь, черт побери! – рявкнул Сайрус. – Т-ш-ш, – игриво отозвался Джоуи и приложил палец к губам. – Са-айрус, что я тебе по-ка-жу! – Твои рога, копыта и хвост? – обреченно отозвался Сайрус. Джоуи начал неторопливо расстегивать пуговицы на рубашке. Сайрус заскрежетал зубами. – Ты что творишь, мерзавец? – прошипел он. – Сейчас, – пропыхтел Джоуи, чьи пальцы с трудом справлялись с пуговицами. – Во, смотри! Он жестом оперной дивы отбросил рубашку на кровать и повернулся к нему левым боком. – Во! – гордо сказал он. – Лиззи сделал. – Кто? – переспросил Сайрус, рассматривая красное предплечье с каким-то непонятным узором. – Алоиз Лерой. Выпускник Федеральной академии четвертого пояса. Почти доктор философии. Владелец лавки искусств в Санта-Касс. Больно, сука, – обиженно признался Джоуи. – Мазь какая есть? – Этот бахвал? – недоверчиво спросил Сайрус, приблизившись и с брезгливым интересом осматривая предплечье. – Он там не изобрел еще универсальную этику? – Этого не знаю, врать не буду. Но какие косяки он крутит, закачаешься! Хочешь? Ай, – обреченно махнул рукой Джоуи и неровной походкой направился к кровати. – Тебе бы только брюзжать. Он плюхнулся на кровать и начал устраиваться поудобней. Сайрус с чувством, похожим на отчаяние, стукнул себя кулаком по лбу. – Пиво есть? – жалобно поинтересовался Джоуи. – Нет. Равно как и розог. Первого к счастью, второго к сожалению, – сухо ответил Сайрус, поднимая рубашку Джоуи. – А ты шалун, Са-айрус, – помахал пальцем Джоуи. – Кто бы мог подумать, что под доспехами несгибаемого рыцаря скрывается такой затейник. – Он даже языком поцокал. – Между прочим, охранный символ местных индейцев. Сисисин, кажется. – Тситисин, – поправил его Сайрус и повернулся к кухоньке. – Хых, какая разница, – Джоуи махнул рукой и попытался вытянуть шею, чтобы разглядеть татуировку. – Охранный символ, между прочим. Вот переплетение типа оберега от злых духов, вот перо на удачу, вот пространство для сохранения равновесия. В общем, какую хочешь херню можно придумать. А текила есть? – Кофе есть, – раздраженно сказал Сайрус и всунул ему чашку в руку. – Пей. – Никакого в тебе сострадания, – печально вздохнул Джоуи. – Я, можно сказать, жизнь заново осваиваю... – Путаясь с местными проходимцами, – Сайрус уселся на стул и положил ноги на кровать. – Познаю ее вкус... – Травясь попутно местными конкоктами. – Постигаю тайны мироздания... – Пронося на территорию части легкие наркотики. – Средства легкого токсико-биохимического воздействия, разрешенные к ограниченому рекреационному употреблению, – расплылся в улыбке Джоуи. – Конфедерация хороша тем, что всегда найдется место, где глюк-травы разрешены. – Можно подумать, тебя бы остановил тотальный запрет, – хмыкнул Сайрус. Джоуи заулыбался еще шире и энергично замотал головой. Сайрус натягивал форменную куртку, глядя в зеркало на кровать, на которой спал, свернувшись клубком, Джоуи. Секса хотелось значительно меньше, чем когда этот паскудник начал устраивать стриптиз, но все равно ощущался изрядный дискомфорт. Одна надежда, что фронтир вытрясет из него сексуальную фрустрацию, заменив ее фрустрацией профессиональной. Хотелось посердиться на Джоуи, что он, свалившись как снег на голову, подразнив своей энергичностью и своими блудливо-щенячьими глазами, дал задний ход, а с другой стороны, Сайрус не мог не признать: давно пора было. Джоуи был хотя бы честным. Нет, скорее искренним. Порывистым. Сайрус против воли усмехался, когда они в штабе постфактум прослушивали записи черных ящиков, слушая его перебранки с Чукко, его жажду брать интервью у солдат, даже когда они были почти полностью отсечены от других, когда и надежды особой не было, и одобрительно кивал головой, следя за его расспросами и отмечая, как Джоуи ловко управляется с границами дозволенного, насколько он чуток к собеседнику. Солдаты не желали говорить о возможном развитии событий, и Джоуи менял тему. Солдаты хотели делиться чем-то почти интимным, и Джоуи слушал, благодарно слушал, внимательно, артистично. И во всей красоте проявилась его чуткость, когда он ругался с Чукко, с легкостью находя места поуязвимей да поболезненней в его психике. Наверное, солдаты должны быть Джоуи немало благодарны, что он оттянул все внимание на себя, давая им возможность подготовиться к штурму товарищей. Но стервец явно переоценивал выдержку Сайруса. Уже который месяц в этой забытой всеми богами дыре, на бордельных шлюх уже смотреть не хочется, и изначально не хотелось дразнить многих и многих: себя, начальство, отца, общественное мнение, – снимая парней из типа приличных и не гарантируя им стабильных отношений, а этот засранец в полуметре голым торсом щеголяет. Прибить бы! Инспектор полиции Хельмут считал себя добропорядочным гражданином. Он был женат, уже третий раз, с похвальной последовательностью сменяя жену на такую же, но помоложе и постройней, с беспомощным недовольством обнаруживал, что и эта постарела и расползлась, и подбирал себе новую. На тот момент, когда Лу сражался с учителем истории и благоговейно следил за священнодействиями учителя изобразительных искусств, инспектор полиции Хельмут пребывал в блаженном неведении, что и эта тоже близка к тому состоянию, когда и постарела, и расползлась. Он был доволен. Его нынешняя жена была вроде как корпулентной, но с отчетливо прорисовывавшейся талией, с неплохой кожей и утрированно-белыми волосами. Она неплохо готовила и охотно отзывалась на имя «зайка». Неоспоримым достоинством Зайки Хельмут было ее нежелание иметь детей. Оно и хорошо: приходилось платить алименты расчетливой и коварной госпоже Хельмут номер два, которая осмелилась забеременеть и даже родить, и с учетом данного прискорбного обстоятельства на спиногрыза в ближайшем окружении денег не хватило бы катастрофически. Этот спиногрыз в одном городе с Зайкой Хельмут существовал виртуально. По закону инспектор Хельмут вроде как должен был проводить с ним время, что ему и приходилось делать, чтобы эти бюрократы из социальных служб могли ставить свои галочки в своих отчетах. Хорошо хоть спиногрыз активно отказывался иметь много дела с папашкой. Так, иногда приходил к ним с Зайкой домой, сидел двадцать минут, угрюмо сопя и зыркая из челки, и сбегал при первой возможности. То ему надо было на какие-то голо-курсы, то он собирался с друзьями покататься на аэроборде, в общем предлогов было много. Инспектор полиции Хельмут покровительственно процеживал ему пару назиданий, заявлял Зайке, осуждающе глядевшей на наследника, что подрастающее поколение совсем не ценит семейные ценности, если наследник подворачивался под руку, то еще и воспитательный подзатыльник отвешивал и долго бахвалился своими воспитательными способностями. Молодежь вызывала у инспектора Хельмута исключительно негативные чувства. Он видел во всех них будущих преступников, разбойников и диверсантов, относился соответственно и с удовольствием вещал любому, кто желал слушать, о своих апокалиптических прогнозах. Как, в соответствии с ними, их городок не оказался выкошенным напрочь алчными и кровожадными подростками, оставалось загадкой. Впрочем, инспектор Хельмут снисходительно относился к тихому и безобидному Стиви Хайкену, мальчику тощему, покладистому, молчаливому, безответному. Стиви носил очки с толстенными стеклами, брекеты на зубах и толстый портфелище, боялся почти всех взрослых и трепетал в ужасе перед толстобрюхим и громогласным инспектором Хельмутом. Словом, вел себя, как и положено чтящему старших подростку. В сравнении с затюрканным Стиви Лу был чирьем на заднице. Почти незаметный, обитающий на задворках городской жизни, но если появляющийся, то вкупе с раздражением, злостью, гневом, желанием придушить, утопить, четвертовать и многое другое, чему инспектор Хельмут с трудом подбирал слова. Лу упорно отказывался трепетать в ужасе перед представителем власти, с огромным удовольствием пакостил ему, не особо скрываясь за благочестивым видом, и был еще несовершеннолетним. Что значило, с точки зрения инспектора Хельмута, одно большое несчастье для города: дела Лу по прежнему попадали в руки инспектору Карстен. А она пыталась пробудить в нем гражданское сознание, особенно усердно после того, как Лу вытащил ее младшенького, того еще спиногрыза, от смерти путем утопления в местном болоте, из сомнительной городской гордости упорно называвшегося озером. На этого Мендеса едва ли подействует даже страх смертной казни, но пока он несовершеннолетний. Хотя, к полному удовлетворению инспектора Хельмута, власти третьего пояса, поиграв с идеей о моратории на смертную казнь, приняли совершенно иное решение: не о моратории, что вы, что вы. О том, что в отдельных случаях и в коллегиальном составе, либо при участии жюри из присяжных заседателей возраст юридической дееспособности может быть понижен. Осталось дождаться, когда кто-нибудь из этих малолетних преступников оступится. Инспектор полиции Хельмут считал себя несправедливо обиженным жизнью. Подумать только, он, выходец из центральных округов, вынужден прозябать на этой гребаной службе в этом забытом богом и заброшенным людьми райончике. В этом затрапезном городишке даже церкви своей не было, либо раз в месяц приезжал какой-то затюканный пастор на обшарпанном рыдване и проводил службу в местном культурном центре. Воскресную службу – в субботу. Без живого хора, под голо-запись. Уныло вещал о добродетелях и убирался восвояси. Ну в качестве исключения можно было сделать над собой усилие, прийти в тот центр, подышать пыльным воздухом, лениво похлопать в ладоши, проникнуться затхлой мудростью и пообщаться с людьми, которые ценят истинные человеческие достояния, несмотря на унылое прозябание в этом идиотском третьем поясе. Либо приходилось ездить с Зайкой Хельмут в города побольше, где по крайней мере у церквей свои здания были, Но тут тоже все было не так просто. Нормальные белые пастора были в 38-м округе, а дальше только в центре второго пояса. В округах поблизости это все были местные, южане. У некоторых даже не было в предках белых людей. И эти люди будут учить чистокровного белого инспектора Хельмута мудрости? Профессиональное становление полицейского Хельмута имело место в сладкие времена между бесправьем и диктатурой. Как ему хватило мозгов, хватки, твердости характера, в конце концов, решиться в это время войти в состав группы правопорядка? И сладкое, сладкое время становления Конфедерации, когда ей не хватало сил и расширять границы вовне, и наводить порядок внутри... Тогда в отряды правопорядка брали всех относительно благонадежных людей, и им же доставались сливки чуть позже. В полицию, которая была оформлена как институт почти сразу после конфедератского договора, легко перевели большую часть этих самых блюстителей. Без вменяемого образования, ограничившись очно-заочными курсами. Через чисто формальное тестирование, не имевшее ничего общего с современными экзаменами. И самое главное: с финансовыми и социальными льготами, за которые пришедшим позже уже нужно было сражаться. Инспектору Хельмуту все это досталось на блюдечке с голубой каемочкой. Правда, и начальство перевело его от греха подальше в отдаленный округ, отлично зная, что при первой же проверке он продемонстрирует дивных размеров невежество. А на юге третьего пояса пойдет. Инспектор Хельмут был вынужден подчиниться приказу начальства, но мнение о своей исключительности сохранил и выпестовал до размеров, примерно соответствовавших своему брюху, а выговоры, которые ему ничтоже сумняшеся лепили внешние проверки, особенно те, из центральных и северных округов, списывал на зависть и происки анти-конфедератов. Наверное, больше, чем свой жетон, инспектор Хельмут любил деньги. Поэтому он и захаживал с северной обстоятельностью в маленькие магазинчики, пугая их владельцев призрачными или выдуманными проверками, причем он со звериной чуткостью, движимый яростным инстинктом самосохранения, избегал фирм покрупнее, потому что те умели и любили огрызаться. Ну а с этих независимых предпринимателей инспектор Хельмут любил снимать стружку. Раз в месяц. Регулярно. Заходя в магазин перед самым закрытием. Снимая солцезащитные очки, только когда стоял у самого прилавка. Величественно кивая головой на скомканное приветствие, в котором его ухо слышало подобающее статусу уважение, а неподготовленные слушатели распознавали сдавленную злобу. Набирая товара так, чтобы и нести было не слишком тяжело, и дома не постигало разочарование. И уходя, небрежно помахав рукой на прощание и насовывая на нос очки. И в момент этого самого личного торжества особо неприятными оказывались для инспектора Хельмута чьи-нибудь глаза. Частью злые. Частью насмешливые. А иногда – и это было особенно чувствительно – черные ведьмаковские глаза этого выблядка Лу Мендеса. Но, как говорится, пока – пока – он был не в его компетенции. Впрочем, инспектор полиции Хельмут не терял надежды. Такие, как этот гребаный полукровка Мендес, наверняка оступятся, не смогут избежать этого, вещал он своей Зайке. В качестве примера он приводил имена людей, которым было от двадцати до тридцати и которые его стараниями оказывались в федеральных и конфедератских тюрьмах за разные преступления. Еще немного, и он ухватит его за руку, и тогда справедливость восторжествует. Зайка Хельмут соглашалась с велеречиями своего мужа и снова концентрировала все свое внимание на маникюре. Маленький Серджи Прим снова решил сбежать из дому. Мама и папа не любили его. Папа снова ударил маму, мама снова собирала чемоданы. Потом они будут жить в задрипанном мотеле и есть в какой-то обшарпанной общей столовой. Потом папа их найдет, будет говорить маме что-то, и у него в глазах будут блестеть слезы. И они снова вернутся. И папа снова будет наказывать Серджи. А еще в школе ему снова говорили, что он идиот. Нет, лучше он будет жить в лесу. Серджи Прим спрятал свое любимое одеяло в свой любимый рюкзак и просочился на кухню. Мама с папой снова ругались. Он тихо закрыл заднюю дверь и побежал к проселочной дороге. Лес был совсем близко, и Серджи Прим будет жить там, и наконец никто не будет при нем ругаться.