Чистилище

Лу направлялся на депозиты. Горели бы они синим огнем, как шептались между собой мастера; а сам Лу так и какую-нибудь термоядерную реакцию предложил. Северные пояса играют с очередной мыслишкой, при помощи которой пытаются убедить себя, что у них сложная жизнь, в очередной раз спасают от вымирания каких-то букашек, и по этому поводу вся хрень, которой они себя там засирают, тихой сапой свозится на юг. Дальше третьего пояса не идет, в четвертом, видите ли, инфраструктуры нет. А в третьем она достаточно хороша, уже, ага, чтобы всю их срань перерабатывать. Мастера поговаривали, что директор под это дело офигенные бабки срубает и офигенные кредиты берет. Его-то любовничек, преклонных двадцати пяти лет от роду, на депозиты и носу не кажет, как же, он слишком чист и непорочен, так, издали перехватывает поток кредитов и направляет на ублажение своего чистого и непорочного тела, вот просто каждую неделю потаскунчик непорочность восстанавливает, а чистоту и того чаще, а сам директор снова и снова извивается песчанкой, чтобы убедить кредиторов, что кредитики пошли на благое дело модернизации производства. Как он до сих пор не отправился в замечательное заведение в 311-м, остается только удивляться. Делиться, наверное, умеет. Но это фигня, не Лу Мендеса ума дело, потому как все их тараканьи игрища кажутся ему примерно такими же реальными, как мамашке очередной голо-сериал. Чтобы там был офигенно красивый, офигенно богатый и офигенно трепетный главгерой, а его главгеройша тоже офигенно трепетная, но нищая, и чтобы у них любовь, что в радиусе полукилометра стекла запотевают. Иногда Лу казалось, что мамашка не так чтобы и верила этой мутотени, так, отвлекалась, чтобы не думать о том, что крыша проваливается, что во всех комнатах плесень, что Эрти опять гульнул с какой-нибудь страстной особой, а Марте потом лечить всякую заразу. Что работы нет и не будет. Она вроде и могла быть хоть продавщицей какой, но робот на поверку оказывается куда дешевле, а больше-то она и уметь ничего не умеет. Вот и ищет себе отдушину. Как и Лу. Он ходил в окружную библиотеку, чтобы поглазеть в тамошних медийных источниках на новые аэроборды, новую технику, новые что угодно, чтобы хотя бы на пару секунд представить себе, что он, он, а не какой-то щелкунок, готовый подставиться любому папику, управляет ими. Он зашивался в заброшенный минивэн и там изводил бумагу – серую, усталую, как все вокруг, тусклую и безжизненную, не оживавшую даже от красок, но зато на ней оживали сказочные существа, о которых Лу узнавал все в той же библиотеке. А потом он снова выползал из минивэна и или плелся домой, стараясь даже не глядеть по сторонам, или шел на депозиты. Потому что чтобы заполучить себе, наконец, новый аэроборд, новый блок бумаги и новые краски, нужны кредиты, которые он что от мамашки, что тем более от Эрти хрен бы когда получил. Лу хотелось узнать и о своем биологическом папашке. Мамашка была совершенно уверена, что он не просто генерал, а генерал-оберст. Особенно усердно она трепалась об этом, когда собиралась в банк за очередной порцией кредитов «для Лу». Приходила она злая, увешанная авоськами из разных магазинов, да все женских, а Лу слышал краем уха, что пособие на своего выблядка этот паршивец мог бы и побольше отстегнуть, в конце концов, как минимум генерал-оберст, а в магазинах кругом одна фигня и все дорого, и вообще, она уже сколько времени ни в штаб-городе округа не была, ни в ресторане. А все из-за дурацкого благородства и веры в право на жизнь. Лу закатывал глаза, если слышал это, потому что мамашка не гнушалась разными хитрыми средствами, как правило полулегальными (а потому что все иное было сильно дорого и не входило в страховку, а пошевелиться и нормальный контрацепционный укол купить – так авось пронесет), которые ей приходилось делать ну слишком часто. И только ли Эрти ее обрюхачивал, когда она типа официально сожительствовала с ним, Лу предпочитал не думать. Вот только о генерал-оберсте Пикольски, Прокольски, Паркульски или как его там, медиа-платформы знали крайне мало. Видно, ненамного больше мамашки. Отсюда вывод: а она там себе не сильно напридумывала? Депозиты были и оставались чуть ли не единственной возможностью для Лу заработать какие-то крохи. Ползать по горам мусора приходилось в такой дали от конторы, какая только была возможна, а это значило вглубь пустыни, а это значило жару, которая днем давила сверху, а ночью – снизу, от раскаленной беспощадным солнцем земли. Точней, не земли, а того, что на ней лежало многометровым слоем. Чем ему и другим таким червякам приходилось на депозитах дышать, Лу предпочитал не думать, хотя после уроков химии-экологии он грустил особенно сильно; пытался отогнать от себя мысли о опасности, только если вычесть все выкладки о содержании разных отравляющих веществ, промилле, коэффициенте опасности, полулетальной дозе, которыми их пичкали на тех занятиях, то в сухом остатке оставалось: помрешь молоденьким, повезет – так и почти не мучаясь. Мастер выдавал респираторную маску, но она была хлипкой совсем. Сам-то ходил в солидной, многоразовой, со сменными фильтрами, боров надутый. С другой стороны, он-то работает, это они типа сбоку припеку, им бы только спасибо говорить. На соседнем участке мастер гоняет клопов лет десяти от роду, и вообще без респираторов. Экономит, понимаете ли. А участок там – не бей лежачего. В принципе, Лу хватало на жизнь. Оставалось всего ничего, еще пара десятков кредитов, и у него будет новая доска. Он как-то ловко повертелся в прошлом месяце, и на депозитах, и у Энди в мастерской, и к концу месяца они в складчину с Данни купили портал для виртуалки. Почти крутой, пятого поколения, бэушный – на новый, пусть даже и не седьмого поколения, им не хватало ровнехонько в пять раз больше денег. Но он был вполне себе бодрячком, тащил игрушки неплохо, некоторые даже и из новых тянул, поэтому Лу был доволен. Данни обеспечивал пиво, которое его отчим варил тайком от всяких там пищевых комитетов. Лу приволакивал пиццу, и они устраивали ночь состязаний. А если везло, если Данни оказывался убедительным донельзя, если Лу прикидывался приличным мальчиком, то племянники все того же Чанга обеспечивали дешевой, но ничего так забористой травой, которую, как они заявляли со всяческими ужимками, подмигиваниями и неестественными паузами, им доставляли чуть ли не страждущие черных кредитов солдаты аж из-за пятого пояса. Верить им особо не хотелось, но какая разница – главное, чтобы действовало. Действовало. Как раз после этой проклятой смены и после шести идиотских занятий в дебильной школе, после четырех никому ненужных часов в центре профессионального образования, куда Лу сослали получать специальность все того же оператора роботизированных установок, можно будет устроить вечеринку. Лу плелся в школу, позевывая, глядя строго на землю перед собой, засунув руки в карманы и ссутулившись. Ему хотелось куда-нибудь далеко, где не было ни этой вспепроникающей пыли, ни этого невразумительного гула, который, сколько он помнил, был в его городе одним и тем же. Даже выкрики, которые время от время боролись с этой унылой монотонностью, практически не менялись. Банды – те да, появлялись и исчезали. Лу помнил не меньше пяти. И все начинались бравурно: мы самые крутые, у нас самая крутая банда, мы прогнем под себя этот город, город принадлежит нам. О банде, которая называла себя «Злобные шакалы», ходили слухи, что ее члены проводили почти настоящие ритуалы инициации, с вырыванием гортани у тотемного животного, с питьем крови и еще какими-то милыми шалостями. Кончилось все, правда, уныло, пять членов банды задохнулись угарным газом в заброшенном доме, остальные разбежались кто куда. Другие банды вляпывались в общинную историю не менее эффектно, но до того, как кануть в небытие, вышагивали гоголями. Правда, предусмотрительно: избегая центральных улиц. Данни, наивный, восторженный романтик, наслышавшийся таких городских легенд, порывался устроить обряд братания, и чтобы с кровью, чуть ли не членовредительством. Ума ему явно недоставало, чего греха таить. Школа была построена в порыве расточительства федерального руководства. Вроде даже архитектурное бюро, которое за него попилило нехилые денежки, заняло какое-то место на каком-то конкурсе. Этих конкурсов, как Лу подозревал, проводится примерно столько же, сколько танцевальных вечеров в ресторане у Соласа Минта – дохрена. Но городское начальство этим гордилось, школьная администрация вроде как тоже, школьная мелюзга радовалась простору для своего броуновского движения, а школьный бомонд искал закутки для разных делишек, от любовных до всяких там маргинальных. Закутки обнаруживали, пытались их изолировать, чтобы лишить старшеклассников делать там свое порочное дело – взрослеть, но кто им указ-то? Находились новые закутки, а немного погодя вскрывались старые. Лу на такую возню смотрел свысока: школа занимала в его жизни место хорошо если в первой десятке приоритетов. Отсидеть бы ее, да на волю, жить взрослой жизнью нищего южанина-полукровки. Оптимизм директора Самсонова, что Конфедерация предоставляет всем равные возможности, хватайся за любую, Лу не разделял лет этак семнадцать, как раз столько, сколько он жил на белом свете. Искренние заверения госпожи Лоренс, что у него есть талант, надо только проявить немного упорства, и Лу обязательно добьется чего-то в жизни, он пропускал мимо ушей: знать бы еще, что стоит за этим «чего-то в жизни». Но в школе такой южной швали, как он, давали бесплатные завтраки, а если повезет и Конфедерация снова позволит богачам недоплатить налогов под лозунгом «Даешь благотворительность!», то и школьные принадлежности, а иногда даже одежду. Всяко не по депозитам таскаться, чтобы на кеды заработать, а за партой сидеть, да в светлом кабинете. Лу привычно направился ко второму западному входу: центральный он страсть как не любил. Там собирались все и всяческие чистоплюйские детки, которые смотрят на его поношенную куртку, на его обтрепанные штаны так, что диву даешься: как бедняжек удар не хватит. И, сука: у каждого первого крутейший аэроборд, который и аквабордом, и сноубордом может быть, а пользоваться им эти инкубаторские не умеют. Эх, Лу бы какого-нибудь красавца... Да только его хрен угонишь, вычислят в два счета, а сигналки он деактивировать не научился. Пока, злорадно поправил себя Лу. Пока. День был мутным, как и все дни в их забытом Богом и цивилизацией городе. Отсидев уроки, даже подремав немного, позавтракав и пообедав за счет все той же Конфедерации, Лу плелся домой. Чтобы еще надежней отгородиться от монотонности, серости, пыльности, он надел наушники и сделал погромче музыку. Мимо проехала полицейская машина. Остановилась. Этот жирный ублюдок Хельмут опустил стекло и уставился на него. Лу не утерпел. Пропади оно все пропадом, Карстенше его все равно есть за что ему мозги промывать. И он остановился, уставился на Хельмута, ухмыльнулся и показал ему средний палец. Мог бы – еще и задницу показал, да кто их знает, этих толстобрюхих, вдруг возбудится – не отобьешься. Хельмут затрясся, начал открывать дверь, запутался в собственном брюхе, этот слизняк еще и дубинку пытался вытянуть, не иначе, так что у Лу было более чем достаточно времени, чтобы задать стрекача в переулок, а оттуда по крышам за пределы города и на кладбище автомобилей, где стоял его минивэн. Дома объявляться было явно опасно. Этот слизень наверняка припрется к мамашке и начнет ей по ушам ездить, что Лу самый отвратительный, самый преступный и чуть ли не в Гражданских бунтах зачинщиком был. Мамашка-то забудет эти великие назидательные речи, как только Хельмут выйдет за дверь, но этот паршивец едва ли спустит Лу с рук такую дерзость. Эх, сбежать бы куда, хоть в тот пятый пояс... говорят, там раздолье... Инспектор Хельмут находил версию с приверженцами нелегального культа все более привлекательной. Действительно: самое главное в установлении круга подозреваемых лиц – это определение мотива преступления. Мотив является связующей цепочкой между совершившим преступление и жертвой. Убить троих разновозрастных, но всех как один несовершеннолетних, белокожих, русоволосых, голубоглазых мальчиков, да еще с разницей в сутки – полтора, – ну какой тут может быть разумный мотив? Наверняка либо потакание своим похотям, либо какая-то оккультная подоплека. Тем более что и способ убийства абсолютно идентичен. Даже вода, обнаруженная в легких, идентична по составу и соответствует банальной водопроводной воде. А вода является универсальным символом очищения, между прочим. Инспектор Хельмут смутно помнил это из какой-то давней проповеди какого-то пастора из какого-то центрального округа. Поиграв с этой мыслью еще немного, попытавшись вспомнить контекст проповеди, инспектор Хельмут согласно кивнул и решил дать задание ПИ Николсену заняться этим вопросом. И словно рука провидения упрямо направляла расследование, на пути инспектора полиции Хельмута снова встретился этот выблядок Мендес. Идет себе по улице, крысеныш, в своей дурацкой робе и ботинках, которые не иначе с армейского склада спер, обвешавшись патлами, что твоя девка нетяжелого поведения, руки в карманы так пренебрежительно засунул, как будто он имел в виду весь мир и сверх оного, да еще и не удосужившись хотя бы по проезжей части не идти. И фигня вопрос, что в той улочке, из которой Мендес вывернул, и в той улочке, в которую собирался заворачивать, тротуаров не было в принципе. Но это демонстративное пренебрежение банальными правилами дорожного движения, которые приличным детям должны вбиваться еще в школе, так нагло игнорироваться не должны. Инспектор полиции Хельмут, памятовавший, что пока – пока! – этот гаденыш находится в попечении инспектора Карстен, затюрканной, затяганной бабёшки, о которой сам инспектор был крайне невысокого мнения, какового, впрочем, он был о большинстве женщин, решил тем не менее проявить некоторую солидарность с типа коллегой и притормозил. Чтобы в ответ получить образчик типичного трущобного поведения. Инстинктивно – не рефлекторно, из рефлексов у него были только хватательные – инстинктивно инспектор Хельмут ухватился за дубинку, чтобы отходить этого ублюдка по всем направлениям света, бежал, думая только об одном – как затрещит череп этого ублюдка под ударами дубинки, как наконец-то потускнеют и станут мелкими и понятными глаза, как закатятся, как безвольно обмякнут руки. Затем переводил дух, опёршись о стену, через которую только что легко, словно играючи, перемахнул Лу и исчез где-то за ней. Пот заливал лицо, сердце разрывало грудную клетку, рот распух и царапал пересохшее нёбо. Ноги казались ватными после жалкой пробежки в двести метров, и яростная, бешеная ненависть душила инспектора Хельмута. Беспричинная ненависть, непонятно откуда бравшаяся ярость в слизнеподобном инспекторе, захлестывала свой хвост вокруг его горла, стягивала виски, сжимала в железной клетке грудь. Этот ублюдочный Лу Мендес, это ничтожество, которое было неспособно ни на что, кроме финтов на фанерном аэроборде, которое даже в школе училось только потому, что Конфередерация требовала всеобщего образования, и которое должно было выпуститься в срок, потому что оставь его на еще один год, и бюджет лишает места нормального человека, этот ублюдок, у которого малахольная мать и полудурок-отчим, оно смело показывать ему средний палец? Зайка Хельмут оторопело смотрела на бесновавшегося инспектора Хельмута. Все его рассуждения о чести и достоинстве, о чистоте крови, о благопристойности, о второсортности некоторых людей были ей чужды. Еще меньше ее интересовал этот крысеныш Лу Мендес. Ну да, сынок малахольной матери, который сам не может быть малахольным. Ну да, живет в таких трущобах, что не каждая крыса на них позарится. Ну да, клейма на нем негде ставить. Ну да, крадет помаленьку. А может, и совсем не помаленьку, просто замечают это не сразу. Разумеется, замешан во многих беспокойствах, и вообще его трудно не заметить, просто мурашки по коже, еще и этот его взгляд... Знакомые женщины из Библейского кружка говорили, что он наверняка занимается какими-то оккультными практиками, иначе не объяснить ни его ловкости, ни этих страшных глаз, просто ужас каких черных, а еще ходили слухи, что когда у соседей через два квартала пропала собака, ее нашли с перерезанным горлом, так этот Мендес околачивался неподалеку. Собачка была, конечно, полоумная, бросалась на всех, но это же не метод, в конце концов, даже ветеринарная служба ее не усыпляла – вроде как и не по закону. Зайка Хельмут вернулась к своим ногтям, сочтя разговор исчерпанным, а инспектор Хельмут озадачился. А ведь действительно, ублюдок наверняка связан с такими практиками. И не тот ли сержант Гойя рассказывал, что у отребья из трущоб мода пошла доказывать свою смелость, убивая сторожевых собак голыми руками и пья затем их кровь, еще теплую? Вроде как они даже свой кодекс смелости разработали. Некоторые попали на больничные койки, кому-то даже пальцы ампутировать пришлось – собака собаке рознь; мода иссякла и сменилась на инициации на крышах самых высоких зданий. А ведь не одного ли порядка все эти события? И опять же: мальчики из хороших семей, не метисы, а не является ли это местью приличным слоям общества за то, что на месте детей в этих хороших семьях не такая вот шваль? Лу и Данни сидели в комнате, которую они попытались оборудовать для виртуальных игр. Данни откуда-то приволок два кресла, Лу пил теплое и жиденькое пиво и пытался не заснуть. И денек выдался паршивый, и ночка фиговастенькая. Сначала доктор Лоренс мило улыбался и требовал, чтобы Лу рассказал, почему он предпочитает такой странный стиль в одежде и почему его тесты устойчиво показывают психозно-депрессивное состояние. Затем мамашка принялась ныть, что пришло уведомление из школы, что поведение у Лу снова неприличное, перепутала триста слов и кончила тирадой о его неблагодарности, которая почему-то оказалась особенно болезненной, хотя за семнадцать лет пора бы привыкнуть. Конвейер барахлил, приходилось дофига на своем горбу таскать, на соседнем участке имел место несчастный случай, а это значит, что снова проверки и им снова придется сидеть без работы, в школе наступала унылая пора тестов, а мамашка снова профукала все деньги. Чанг категорически отказывался кормить Лу в долг, другие забегаловки драли втридорога за сомнительный хавчик, а к местам поприличней Лу не подпускали на радиус станнера. Видите ли, он подозрительный. Даже в лавки с игровыми дисками ходил один Данни, потому что если он появлялся в сопровождении Лу, к нему тут же приклеивался охранник и не отлеплялся до самого выхода. Странная у Лу была слава, хотя он вроде и не делал ничего такого. Ну, увел в паре мест мелочевку, ну там подрался, там огрызнулся, там фигню на стене нарисовал, а что делать, со скуки дохнуть? В этом городишке жизнь застойней воды в Слепом озере, тоска просто душит, и что дальше будет, неизвестно, но очевидно, что ничего хорошего. Наверное, и дружба с Данни Локком, туповатым, доверчивым и при этом хитрющим Данни Локком была от безысходности – другие-то были еще хуже, чем этот болезный, так Данни хоть не пытался придумать себе позу повеличественней, у него на это просто думалки не хватило бы. Но зато у него был отчим, который варил пиво, а у самого Данни всегда можно было разжиться манчем. Банально – кора дерева, которое растет все в том же заветном пятом поясе; жуешь его, и настроение повышается, и так на душе хорошо, и так летать хочется... Говорят, что в манче содержится какая-то хрень, которая разрушает зубы, но жить-то вообще опасно, да и не жевали они с Данни манч так чтобы сильно часто. А еще у них была новая игра, о которой они столько слышали. Она называлась вполне себе дебильно, в духе какого-нибудь западного округа в четвертом поясе: «Месть отверженных» – эти придурки там очень любили всякую пафосную хрень, но вроде сценарий у нее неплохой. Опять же характеристики как раз для их с Данни портала. И целых двое суток выходных, ни тебе на депозиты надо, ни тебе в школу. Ни тебе всяких толстомордых инспекторов, ни тебе всяких приторных мозгоправов. ПИ Николсен удивлялся неожиданно бурной деятельности, которую развил инспектор Хельмут. Подобное ему видеть не приходилось ни разу; инспектор Хельмут выглядел почти смешно, что непривычно, так точно. И ладно бы инспектор развивал бурную деятельность в гордом одиночестве, так бегать приходилось Николсену. Сначала надо было сидеть в архивах новостных порталов, пытаясь разыскать непонятно что, затем выяснять в архиве участка, какие группировки либо какие индивиды практиковали ритуалы, подозрительные с точки зрения отправления традиционных культов. Приходилось бегать то в мэрию, то в социальные службы, а напоследок даже в местную медиа-лавку. Что там нужно было найти, наверняка не представлял сам инспектор Хельмут, но Николсен послушно изъял по экземпляру голо-юнитов, как то: фильмы, сериалы, концерты, документальные передачи, игры, которые так или иначе касаются маргинальных тем. Пересматривал их тоже ПИ Николсен, поначалу пытаясь быть добросовестным, затем махнув рукой и только и переписывая пометки цензорской службы, не пытаясь еще и голову забивать очередной напыщенной ерундой. Но список получился художественный: «Проклятые полукровки», «Краснокожие убийцы», «Восстание угнетенных», «Месть отверженных», и все об одном и том же: где-то в каком-то месте, в котором плохо все и всем, несколько идиотов пытаются с этим бороться. В паре медиа-юнитов эти идиоты пытались сражаться за возвышенные идеи, в некоторых честно устанавливали свою диктатуру. Николсен подозревал, что ему долго еще будут сниться эти художества в виде потоков крови, высунутых языков, синеющих лиц и прочей расчлененки. Инспектор Хельмут, впрочем, изучил список с умным видом, ухватил еще пару списков, отчет и пошествовал к директору Лопесу, несомый непоколебимой верой в свою эффективность. Директор Лопес отказывался быть поколебленным в своем скепсисе, но то, что представлял ему инспектор полиции Хельмут, которому на счастье начальства в помощники попался неглупый и вполне грамотный Николсен, выглядело вполне убедительным. Вышестоящее начальство общалось с прессой исключительно через пресс-секретарей, а те ловко отпускали информацию очень умеренными дозами. Пока, на счастье начальства, директора тихого и мирного (и лучше бы он и дальше оставался таковым) участка Лопеса, возможно, к удаче инспектора полиции Хельмута, ящик Пандоры ни одна дура открывать не собиралась. Зайка Хельмут, впрочем, заказала себе пару новых платьев, примерила новую прическу и даже сделала несколько голо-проб в местном ателье, чтобы убедиться, что на голо-экранах будет выглядеть голо-генично, но это оставалось некритичным событием. Такими вещами она всегда хвасталась маменьке и менее удачливым подружкам, инспектор полиции Хельмут пребывал благополучно изолированным от женских будней и ни сном ни духом не ведал, что Зайка Хельмут мечтает о славе светской львицы и даже намерена ее добыть. Все это оставалось за пределами кабинета директора Лопеса. Сам директор сидел в кресле, прилагал усилия, чтобы не морщиться от торжественного и скорбного тона инспектора Хельмута, и прикидывал, убедительны ли его предположения о том, что искать нужно прежде всего оккультный след. Профилисты из центра не нашли следов в подтверждение таким мотивам; доказательств противного – тоже. Сам он искал бы чисто сексуальные мотивы, но поиски схожих преступлений по базе данных результатов не дали. Мальчики такого возраста пропадали и ранее, но к настолько определенному фенотипу они не не относились, и в случае, если их трупы обнаруживались, способы убийства как правило были другими. И как бы ни хотел директор Лопес не признавать правоту самовлюбленного северянина Хельмута, но с учетом социальной ситуации он мог звучать убедительным. В их городе народу хватало, и пусть недовольство инспектора полиции Хельмута могло напоминать сведение счетов, особенно если учитывать, с каким пафосом он вещал о сомнительности морально-этических ценностей подрастающего поколения, но гран правды в его речах был. Насмотреться щенки могли всякого, замочить в принципе тоже – всякого. И дело было обжигающе, неудобно, отвратительно горячим. Прокуратура уже интересовалась, когда наконец тихий и мирный и отказывающийся ловить мышей участок наконец передаст дело им и не нужны ли им совершенно случайно указания по тому, как расследовать такие преступления, а то похоже, что дело продвигается со скрипом. Когда инспектор Хельмут свернул с очередного пересказа направлений, по которым проводится расследование, на филиппики в адрес современного общества, директор Лопес поднял руку. – Мы оставим эти рассуждения рефератам по этике, инспектор, – отстраненно сказал он, демонстративно не обращая внимания, что инспектор Хельмут был вынужден прервать фразу на середине, подчиняясь регламенту. – Скажите лучше, что заставляет вас думать, что преступника следует искать в нашем городе? Он ведь мог прибыть извне. – Господин директор, – важно надулся инспектор Хельмут. – Мальчики, все трое, являлись уроженцами нашего города, причем даже не в первом поколении, только родители Алексиса Брумберга переехали в город сразу после обручения и за семь месяцев до рождения первенца. Кроме этого, как высказал предположение помощник Николсен, место сокрытия трупов выбрано очень удачное, в заброшенной шахте, которая расположена позади заброшенного коллектора. Как следует отметить, и как указано в моем отчете, Слепое озеро не является объектом, известным приезжим людям, его по возможности избегают и местные жители в силу ряда причин. Тем более о водоотстойных сооружениях, которые строились в непосредственой близости и с привязкой к озеру, знают люди, проведшие не один год в городе, можно сказать обжившиеся в нем. Поэтому место обнаружения трупов указывает с большой долей вероятности на местных жителей. – Вы настаиваете, что преступник был не один? – скучно поинтересовался директор Лопес. – Разумеется. На это указывает, во-первых, наличие нескольких жертв. Во-вторых, способ сокрытия улик указывает на командную работу... – Вы обнаружили место убийства либо убийств и место, где содержались дети? – перебил его Лопес, не желая дальше слушать то, что мог прочитать в отчете. Его куда больше интересовало, было ли что подбросить пресс-службе с одной стороны, если информация о преступлении просочится, и прокуратуре, уже чистившей мундиры и увеличивавшей доски почета в ожидании звездопада почестей и похвал, с другой. Тем более в городе уже замечался нездоровый ажиотаж. Никто ничего толком не знал, но все шептались, что в окрестностях орудует маньяк. Детей возрастом лет этак до пятнадцати никуда не отпускают без сопровождения взрослых, для простейших, безобиднейших мероприятий требовали полицейского сопровождения. Бюджет полицейского участка уже трещал по швам, директор Лопес вынужден был заставлять подчиненных работать чуть ли не в режиме чрезвычайного положения, а ведь и помимо этого у полиции было чем заняться. Мелкие преступления, которые на 95 % составляли статистику участка, совершались со своей обычной регулярностью. И скоро начиналось лето – адская пора. – Мы работаем над этим. Патрульные экипажи осматривают подозрительные помещения, расположенные в районах, смежных с юго-западной границей города. Мы считаем, что именно эта территория является наиболее перспективной в плане обнаружения места либо мест преступления, – самодовольно отрапортовал инспектор Хельмут. И это было не лишено смысла. Да и до Слепого озера оттуда ближе всего. Инспектор Хельмут помолчал немного, давая возможность либо похвалить его либо как-то иначе высказать одобрение и поддержку. Директор Лопес молчал и ждал. – Мы уже установили помещения, которые выглядят подозрительными. В ряде дислокаций улики собраны и отправлены на экспертизу. К сожалению, в связи с климатом и погодными условиями вероятность обнаружить нескомпрометированные улики не слишком велика, – с достоинством закончил инспектор. – Пошевелите их там. – Раздраженно бросил директор Лопес. – И сами пошевелитесь. Вы уже третью неделю на месте топчетесь. – Господин директор, – мгновенно налился нездоровым бордовым цветом инспектор Хельмут, – я делаю все, что в моих силах, чтобы установить виновника такого ужасного преступления. К сожалению, оно очень сложное и запутанное, с неявными мотивами и крайне малым количеством улик. – Так прекращайте просиживать штаны в прохладном кабинете и займитесь полевой работой, – резко ответил на это директор Лопес и развернул кресло от стола. Вполоборота,не до конца невежливо, но с ненавязчивым и очень обидным высокомерием. – Не смею задерживать. – Бросил он, переводя взгляд на небо. Раздраженно хлопая всеми дверями, которые попадались на пути, зло рыкая на всех мелких служащих, которым недоставало умишка вставать на его дороге, инспектор полиции Хельмут шел к машине. Он-то рассчитывал на мирный вечер дома, в компании Зайки, холодной, запотевшей, соблазнительной бутылочки пива, интимно урчащего кондиционера, а вместо этого приходится тащиться в проклятые трущобы. Солдаты полиции, как и положено низшим чинам, не особо усердствовали. Наверное, посторонний человек с сочувствием покачал бы головой и поцокал языком, оглядывая беспорядочно настроенные, заброшенные, полуразрушенные хибарки, которые выросли в свое время без какого бы то ни было уважения к городским планам, структуре и прочим цивилизационным прелестям. Главное – чтобы крыша над головой была, а какая она – металлическая, из обивочных досок, да даже из тростника, неважно. Стены тоже вроде нужны, но в климате, в котором даже в период многолетней волны похолодания народ зимой ходил в мокасинах и ветровках, об их упрочнении-уплотнении думать никому в голову не приходило. Соответственно обваливались такие конструкции тоже легкомысленно, тем более что эти трущобы обезлюдели давно, частью после пары аварий на близлежащих предприятиях пару десятков лет назад, частью в попытке избежать де-милитаризационной кампании, в которой такие клоповники выжигались напалмом под самую малость, самую политкорректную малость виновато разведенные руки военных: оно само, мы ни при чем; частью народ сбегал на поиски лучшей жизни на север или подальше от этой самой лучшей жизни, упорно навязываемой Конфедерацией, на юг. Не всегда, конечно, крыши рушились на головы в них проживавших либо временно обитавших, но случалось всякое, и в целях собственной безопасности и заботы о жизни, здоровье и целостности черепной коробки народ предпочитал держаться подальше от этих мест. Примерно такие же мысли посещали и солдат полиции, которые сводили осмотр к тому, что подозрительно осматривали сооружение, приценивались, как бережно нужно на него дышать, чтобы оно не рухнуло прямо там же, засовывали головы в дверные-оконные проемы, оглядывали помещение и, заговорщицки переглядываясь (помни о черном ящике, салага!), разводили руками: и тут ничего подозрительного нет. Собственно говоря, после осмотра очередной лачуги, во время очередного перекура и застал солдат полиции инспектор Хельмут. Солдаты вытянулись во фрунт, пытаясь натянуть на лица маску попридурковатей да попреданней, дожидаясь, когда инспектору Хельмуту надоест орать. За попытку огрызнуться они запросто могли схлопотать от него наряд на дополнительную смену: свои права и свои полномочия он знал очень хорошо и относился к ним трепетно, рьяно блюл и охотно применял знания о них на практике. Если бы еще и к обязанностям так же относился, был бы прямо таки местечковым юрисконсультом, но увы:на такие извращения его психика была не способна. Наоравшись, отдышавшись, вытерев пот со лба, обтерев шею и затылок, инспектор Хельмут уставился на сержанта и потребовал отчета. Сержант начал бодро рапортовать: осмотрено столько-то зданий, отмечено столько-то подозрительных дислокаций, собрано столько-то сетов улик. Подозрительных улик, относящихся к расследованию номер SSX 35339/332316/04/88, обнаружено не было. Определен ряд улик, возможно относящихся к ряду расследований о кражах, а также о производстве и распространении наркотиков, ответственные офицеры поставлены в известность. Инспектор Хельмут покричал немного и решил, что поручение директора Лопеса выполнил в полной мере. Да и темнело. А темнело в их поясе быстро. Только что инспектор Хельмут мог без особых усилий различать мельчайшие прыщи на лице юнца Линга, а после коротенькой обличительной тирады, сводившейся к повторению тезисов об общей интеллектуальной ущербности низших чинов полиции и их профессиональной некомпетентности он и машину свою различал с большим трудом. Поэтому он решил побыть благородным и отдал команду «отбой». Солдаты вздохнули с облегчением, сам он, излучая миазмы самодовольства, направился к машине. До дома было всего ничего – пятнадцать минут, и пиво окажется в его руке. Из неведомых побуждений инспектор Хельмут решил возвращаться домой не проторенным маршрутом, который был уже исколешен немалым числом экипажей полиции, а параллельным. Колея была заброшенной, но проехать по ней можно было без особых усилий. Он и ехал по ней неспешно, на всякий случай поглядывая по сторонам. И увидел его – этого выблядка Мендеса, который непонятно по каким причинам околачивался в этих трущобах на ночь глядя. Инспектор Хельмут выбарахтался из машины и побежал в направлении, в котором скрылся Лу. Естественно, там никого не было. Инспектору даже показалось, что этот крысеныш ему всего лишь почудился. Но вот же он стоял, вот тут, и кажется, в паре десятков метров что-то заскрипело. Инспектор Хельмут направил туда фонарь, и снова мелькнула тень. Мог быть Мендес, могло быть какое-то животное. Инспектор связался с сержантом смены и спросил, осматривали ли еще и квадрат 15-40. Квадрат не осматривали. И именно с него они начнут завтра. Нет, все-таки недаром инспектор Хельмут поехал этой дорогой. И так ли непонятны причины, по которым Мендес околачивался в этих трущобах на ночь глядя?