Чистилище

Сайрус Клиффорд-Александер любил развлекаться. С учетом возможностей и изобретательности, которыми наградили его матушка-природа и крестная-судьба, возможностей у него было много. Желаний было не так чтобы меньше, но они отличались размахом. Чисто Александеровским размахом. Папенька особой привередливостью вкусов не отличался и гигантоманских запросов никогда не изъявлял. Действовать он тоже старался, не привлекая к себе внимания, чужими руками, но исключительно в своих интересах. С этим Сайрус был солидарен – на кой ему сдались лишние десятки пар глаз, сверлящие спину? Того и гляди, какая-нибудь окажется прицелом. Поэтому он ничего не имел против того, чтобы другие люди становились рупорами и светочами, а его вполне устраивало дергать за ниточки где-то в закулисье. В конце концов, кому нужно, тот знал, что и к чему. В случае с полицейским участком 2-39/44/2 в родном городе Лу, например, знать, кто и зачем окрысился на сам участок, личный состав и пару человек отдельно, тому же личному составу было совсем не обязательно. Сайрус долго готовил себе это развлечение. Натравливал проверки одну за другой, исподтишка инициировал разного рода аттестации и сертификации, и все для того, чтобы личные дела сотрудников пухли от выговоров и взысканий. В конце концов, плоха та проверка, которая не находит, за что похвалить или поругать – в зависимости от воли начальства. Начальство оглядывалось на Сайруса и решало с его молчаливого согласия, что надо ругать. Много, очень много времени понадобилось и на то, чтобы сделать большую-пребольшую гадость инспектору Хельмуту. Сайрус лицемерно вздыхал, когда признавал, что именно этому слизню он в принципе обязан тем, что познакомился с Лу, но справедливость – материя тонкая. Господин генеральный прокурор в ней разбирался что надо, вынужден был по долгу службы. Чуть ли не в полусне мог объяснить, в чем разница между необязательностью изъявления этой самой благодарности слизняку Хельмуту и необходимостью прижать его как можно основательней. Почему в обоих случаях это все та же многоликая и многогранная справедливость. Объяснил бы, если бы кто спросил. Но за чисткой в полицейском участке никто не мог усмотреть фигуры генпрокурора аж из центра, причем не окружного центра, а федерального, а поэтому никто и не спрашивал. Больно велика фигура, чтобы кто-то заподозрил ее в личной заинтересованности. Да и мотивов нет, нет мотивов, которые и могли бы объяснить этот странный крестовый поход. С другой стороны, чистили и другие участки. Не так яростно, но случалось. Хотя – и многие делали умное лицо: а ведь есть великая мудрость в том, чтобы не все их трясти, а только один. Устроить, так сказать, показательную порку. А для этого сгодится и периферийный 2-39/44/2. Все равно личного состава на полторы дюжины личных дел не наскребется, инициатив – только искусственный интеллект с антибунтовым алгоритмом, сомнительной ценности нововведение в таком полумертвом городишке, уголовные дела иссякают еще на стадии дознания, а до суда если что и дотягивает, так это такая тоска смертная, что становится неудобно за коллег. Поэтому особо за участок никто и не вступался, когда очередная проверка что-нибудь да находила. А финансовая служба вдруг именно в этом округе решила продемонстрировать, что недаром ест хлеб налогоплательщиков, и раскопала очень много интересного о служащих в нем. Самой финансовой службе те факты были не так уж и интересны, и даже для главного интенданта полиции, с каковым Сайрус состоял в одном клубе, а вот главного интенданта 39-го округа, который был очень впечатлен кампаниями генпрокурора, эти факты, преподнесенные светским тоном последнего, словно забавный анекдот, они навели на мысль. Главный интендант округа не должен был знакомиться с генпрокурором пояса, ни по каким параметрам не должен, слишком в разных кругах они вращались. А гляди ж ты, сам Клиффорд-Александер, более того – распорядитель денег тех самых Александеров, давно и обстоятельно развивающий свой скромный военно-промышленный гешефт, не гнушается прибыть на какой-то юбилей чего-то пафосного на завод, а с него – на городской бал. А там он походя очаровывает восемьдесят процентов гостей, настраивает против себя остальные двадцать, которые все больше состояли из неудачливых жиголо, которые как ни выгибались, а Клиффорд, который в штаб-городе был куда больше Александером, никак не возбуждался, да амбициозных маменек, чьи претензии на счастливое будущее за счет обожаемых деточек Клиффорд-Александер так же походя похерил, и оказывается на софе рядом со все тем же главным интедантом. И там, слово за слово, под хорошую сигару и под хороший коньячок Сайрус то слушал, то говорил. Главный интендант и проснулся рано утром с зарядом дерзости и на этой волне принялся за организацию все той же показательной порки. И надо же было такому случиться, что генерального прокурора Клиффорд-Александера в качестве темы своей очередной монографии заинтересовали именно различия во внутренних расследованиях разных правоохранительных органов, теория, концепции, стратегии, тактики, методики, идеология. Благо и в подотчетной ему структуре народ только-только начал отходить от потрясений, которые этот самый генеральный прокурор был мастак устраивать, и в полиции тоже спокойно спать не приходилось по похожим причинам. И судейские коллегии потряхивало. Пусть и остаточными толчками, но о спокойствии речи уже не шло. Уже, утешал себя Сайрус и присматривался, как он еще и туда влезть может. Потому что судейский корпус очень ценил свою автономность. Сайрус мог приятельствовать со многими, но и это не гарантировало ему возможности как-то влиять на них. Увы. Хотя Сайрус уже поспособствовал уходу в отставку парочки судей. Хорошим вариантом было бы, несомненно, непубличное проведение порки и следующая за этим конференция, на которой главный интендант с подобающей случаю серьезной миной рассказал бы, что несмотря на высокие цели, которые ставятся перед подотчетной ему службой, на суровые требования к служащим, система, эффективность которой подтверждается годами и десятилетиями, все-таки дает сбои. Но ценность именно этой системы и людей, которые ее создавали, а теперь развивают и совершенствуют, заключается в том, что в системе предусмотрены и противовесы, к примеру, несколько отделов, которые занимаются отслеживанием профессионального и этико-когнитивного соответствия служащих занимаемым ими должностям. И главный интендант рассчитывает на понимание господ журналистов, когда не сообщает точных названий оных рефератов, ни тем более самих героев невидимого фронта поименно. Но что они есть и что они действуют, бесспорно, к примеру, последнее из их достижений – это ревизия, проведенная в участке 2-39/44/2, которая показала, что участок достойный, годный участок, за исключением некоторых индивидов, слишком личностно оценивших привилегии, которые предоставила им как исполнителям определяемых государством и обществом обязанностей. Были бы названы имена, с суровой миной признано, что в системе есть недостатки, но сбоев она не дает. Тяжко, со скрипом, но функционирует. Отстаивает интересы государства и общества, блюдет покой и мир. Но. Сайрус Клиффорд-Александер поинтересовался у прощелыги Расселла, хорошо ли тот раззнакомился с местными криминальными авторитетами, то есть, поправился Сайрус, довольно глядя на возмущенное лицо Джоуи, с криминальными журналистами. Джоуи возмутился, что словоплет и словоблуд К.-А. слишком увлечен своей блудильней и забывает, что слова еще и значить что-то могут, а не только красиво звучать, на что Сайрус невинно попросил Джоуи присягнуть на своей последней книге, удостоверении журналиста или последнем отчете о своем статусе благонадежности, чист ли он перед законом, сияюще ли чист или чернее угольной шахты, а также подтвердил, что за ним не водится никаких грешков – ни тебе вождения за гранью, ни тебе кредитов, полу– и нелегально обменявших владельцев, и так далее. Джоуи насупился. А Сайрус ждал ответа, ухмыляясь. И эта ухмылка Джоуи и заинтересовала. Он потом снова метался по комнате, кляня на чем свет стоит садистскую учтивость Сайруса, который так изысканно снабдил его оплеухой, потому что политический, в первую очередь политический журналист Джоуи Расселл – и эту его специализацию так и не изменили несколько репортажей о Лу и органах правосудия третьего южного – понимал не хуже змея Клиффорд-Александера, что ему в 39-й ехать ни с какой стороны не пристало. А он хотел, он очень хотел посмотреть, как арестовывают Хельмута, как вертится на раскаленной сковородке директор Лопес, как остальных трясут, как пуховую перину. Увы, придется смотреть это блистательное шоу онлайн. Директора Лопеса предупредили добрые люди из округа, что ему придется несладко, но что главный интендант очень не хочет структурных изменений во вверенном ему департаменте, поэтому придется немного потерпеть, но потом все будет хорошо. Директор Лопес и попытался сделать вид, что не находит почти ничего удивительного в ревизии, которая нагрянула в округ. Ну да, после нескольких лет самых разных финансовых, идеологических и кадровых проверок привык, отчего не привыкнуть. Документы должны быть в отменном порядке, последняя кадровая проверка нашла исключительно пару формальных упущений, которые были исправлены тут же при ней. Спасибо инспекциям за безупречно вылизанный документооборот. И финансово директор Лопес был более чем сдержан, а кроме того бухгалтер – и его личный, и в участке – м-да, они оба были ловкачами. А если общественность вдруг резко проявит повышенный интерес к далекому участку – так у него есть милый Лайнус, за спиной которого чувствуешь себя до отвращения защищенным. Ему можно подкинуть пару бонусов, дополнительную декаду оплачиваемого отпуска, и он сам изорвет кого хочешь. Главный интендант почувствовал, что дело пошло не так, как планировалось, когда на дежурной, в общем-то, конференции, посвященной размещению в центре округа суперкомпьютера, достаточно мощного, чтобы поддержать ИИ третьего поколения, пусть и .01, то есть на полпорядка слабее, чем в Федерации, у него поинтересовались, как проходит проверка в 39-м округе. Поинтересовался журналист, который до этого развлекал зрителей и почтенное начальство страшными байками об убийствах. Само по себе действие ничего особенного не представляло, но журналист из X12 отчего-то заинтересовался, насколько далеко готов пойти господин главный интендант, если выяснится, что не все в том округе чисто. И еще раз уточнил, и еще раз. Господин главный интендант был знаком с парой членов управления канала, но сам канал относился к конфедератскому медиа-консорциуму, и чихали его работнички на всяких там окружных главных полицейских, потому что если эти самые главные полицейские посмеют за ухо журналюг дернуть, то из Конфедерации прискачут охрененные юристы, которые с удовольствием устроят маленький апокалипсис в не самом большом округе. Учитывая, эм, некоторый опыт валанданий с медийщиками вообще и этим каналом в частности, главный интендант старался быть как можно более обтекаемым и казаться при этом обстоятельным. Журналист не выглядел сильно удовлетворенным, уточнил еще раз, что главный интендант со всевозможным рвением будет следить за отправлением правосудия, и замолк. Главный интендант попытался выбросить из головы его скептическую мину, но она всплывала все чаще: отчего-то проверка в 39-м получила огласку. Сначала только на Х12, затем как раковая опухоль поползла на другие. И последний звоночек – очень про-федератские каналы, вроде «Третьего» и «Моли-медиа», которые только хвалили государственные структуры, а ругали только тех, кого ругало правительство, тоже начали говорить о проверке. Милый Лайнус скрежетал зубами. Директор Лопес удрал в санаторий – здоровьичко у него, видите ли, пошаливает. Инфарктик вон заработал на почве ревизии. А с журналюгами общаться ему. А журналюги не имели ничего против милого Лайнуса, и дохрена было среди них тех, кто с огромным удовольствием подкатывал к Лайнусу вне сферы профессиональной деятельности. Насколько он мог судить, многие совершенно искренне западали на него. Нет, в этом ничего удивительного нет, милый Лайнус был милым, лапочкой просто, и внимание любил; но он сам захотел в отпуск лет этак на пять, пока вся эта камарилья не уляжется. А вместо этого снова отвечал на вопросы журналюг, что участок действительно оказался в центре внимания самых разных департаментов по внутренним расследованиям и действительно не всегда это внимание является безосновательным, и у него по спине тек холодный пот, потому что журналюги знали детали, которые и сам он не знал. А уж Лайнус знал об участке и его месте в пищевой пирамиде округа все. Один добрый журналюга сказал за чашечкой приятельского кофе рано утром, бережно поправив ворот махрового халата и ласково дернув Лайнуса за мочку уха: – Ты уверен, что тебе так надо своим телом заслонять участок от этого дерьма? Лайнус, лапочка, и этот Лопес осел провинциальный, и начальство на самом верху его слило, потому что своя шкура дороже. А ты мог бы очень хорошо устроиться и в других местах. Хорошие пресс-секретари нужны везде. На это ответить было нечего. Парень был неплох сам по себе, не последний журналист, но что такое верность, хорошо если хотя бы пару раз слышал в своей буйной жизни. Лайнус давно не питал иллюзий насчет участка и его директора, давно не обольщался насчет личного состава, но участок был его домом, фиговым, но домом. Поэтому и предложение о смене места работы он не воспринял серьезно. С другой стороны, мама давно говорила ему, что пора, уже лет пять как пора малышу Лайнусу перебраться в город побольше. С третьей, что там будет, чего нет тут? Поэтому директор Лопес отлеживался на курорте, Лайнус держал оборону, а члены комиссии изобретали все новые пути, которыми добирались до гостиницы, в которой остановились, до центра, когда возвращались, даже бары приходилось менять с отвратительным постоянством: шансы, что их не узнают и не спросят, когда они собираются сажать начальство, все иссякали. Инспектора Хельмута в очередной раз отстранили от служебной деятельности. Директор Лопес сослал его в архив, и Зайка Хельмут – четвертая, как бы даже не пятая (сам Хельмут колебался, считать ли десятимесячное сожительство с одной матроной между последним и предпоследним официально оформленными браками достаточным, чтобы и ее относить к «Зайкам» – зависело от настроения и общей озлобленности) – тосковала, когда он изливал на ее голову, всю в модных кучеряшках, потоки злопыхательств. Как будто от нее что-то зависело. Но что лучше держать язык за зубами, когда Хельмут бранится, она усвоила очень хорошо. И при этом инспектор Хельмут был уверен в том, что он неуязвим. Он, ветеран тех еще антианархистских времен, один из первых полицейских в юной совсем Федерации, организованной в составе Конфедерации, служивший округу верой и правдой дохрена лет, как он может быть уязвим? И он строил планы, как выйдет из архива, весь в белом, и плюнет в лицо директору Лопесу, который посмел так несправедливо с ним обойтись. А попутно все захаживал к Чангу и собирал с него дань – тот отдавал ее скорей по привычке, чем в силу такой уж насущной необходимости, пытался и в других лавках утвердить свое право на бесплатное угощение, но крайне неуспешно, ругал детей, которые смели переходить улицу: а по зебре ли, по светофору, неважно, бегать по тротуарам, ходить в кафе и просто попадаться ему на глаза, и все лелеял мысль о возвращении в свой кабинет из слишком холодного и расположенного в подвале архива. По своей привычке в архиве он делал ровно столько же, сколько и в кабинете – то есть почти ничего, пытался гонять заведующего архивом, но безуспешно – тот в отличие от инспектора Хельмута был лейтенантом, – лелеял мысль, что в лицо плюнет еще и ему. Архивариусу мыслишки Хельмута были до одного места, и он был зол на директора Лопеса, который вместо какого-нибудь курсанта, который реально мог бы помочь, подсунул ему эту амебу. Дел у него хватало, потому что проверка затронула и его. А инспектор Хельмут сидел в каморке, которую тут же стал называть кабинетом, пил кофе, ел, что ему там дала с собой Зайка, смотрел портативный головизор и совершенно не интересовался происходившим наверху – бедняга пребывал в полной уверенности, что проверки – это почти всегда дело директоров. Собственно говоря, когда инспектор Санакис вручил ему повестку, инспектор Хельмут как раз жевал лапшу, истребованную у Чанга. Заведующий архивом Суарес стал напротив раскрытой двери, с видимым удовольствием созерцая, как у Хельмута отвисла челюсть, а изо рта на подбородок свесились две лапши. Инспектор Санакис ждал иной реакции, нежели отвисшая челюсть, и желательно вербальной. – Что? – наконец выдавил Хельмут. – Вам вручается повестка на допрос, который состоится 23 января и будет проводиться коллегами из округа. К повестке прилагается также разъяснение ваших прав и обязанностей на допросе. Просьба расписаться в получении, – не скрывая злорадства, говорил инспектор Санакис. – Кроме этого, вам вручается приказ о полном отстранении от служебной деятельности до решения дела о злоупотреблении служебными полномочиями, вымогательстве и коррупции. Просьба расписаться в получении. Так, и подписка о невыезде. Вам запрещается покидать пределы города до решения дела по существу. Просьба расписаться в получении. Инспектор Санакис брезгливо отодвинул коробку с лапшой на край стола и разложил перед ним документы. – Расписывайтесь, – приказал он. Инспектор Хельмут, опомнившись, закрыл рот и вытер его ладонью, а затем правой же рукой подтянул к себе листы. – Херня какая, – пробормотал он. Он сгреб листы и решительно направился к выходу. На него обращали внимание. Народ останавливался и смотрел ему вслед. Хельмут неожиданно начал чувствовать все взгляды, которые были направлены на него, тем более остро, что коллеги, почти бывшие коллеги не утруждали себя, скрывая их. Хельмут ощущал злорадное любопытство, удовлетворенность, просто злорадство, даже торжество – и ни одного взгляда, который выражал бы что-то похожее на сочувствие. Милашка Лайнус, убогонький пидорок Лайнус сидел за своим столом и озверело стучал по клавишам. – Где Лопес? – грубо спросил Хельмут. Лайнус встал из-за стола. – У себя в кабинете, – медленно и с очень нехорошим блеском в глазах ответил Лайнус, выходя и становясь между дверью и Хельмутом. – А ну пошел вон! – рявкнул Хельмут и попытался отодвинуть Лайнуса. Лайнус ухватился за его руку, проскользнул под ней, и через долю секунды Хельмут уперся в стену лицом, а Лайнус, надежно державший руку заведенной за спину, тщательно следивший, чтобы Хельмуту было очень больно, рявкнул: – Компьютер, вызвать охрану! Хельмута продержали в карцере охраны целых два часа. Затем наконец вызвали, объяснили скучным тоном, который с такой любовью и так часто применял сам Хельмут, что против него будет выдвинуто обвинение в нарушении порядка и ничего более, поэтому это всего лишь штраф, еще раз объяснили правила поведения в участке, как если бы он был клиентом, а не служащим, заставили подписать повестки и приказ и, связавшись с канцелярией, сказали, что инспектор Хельмут может забрать личные вещи, потому что до решения дела по существу ему запрещается появляться в участке, если его не вызывают повесткой. О смене места жительства в пределах города он обязан сообщить в течение суток, о существенных изменениях личного и социального плана тоже. Затем двое инспекторов проводили его к рабочему месту, где Хельмут собрал свои вещи, и проводили к выходу. Хельмут стоял на крыльце, растерянно моргая, глядел на дверь и недоумевал: что это было? Наконец он отвернулся от двери и шагнул было, чтобы пойти к стоянке, и застыл в состоянии, близком к ужасу. Вокруг крыльца собрались журналисты. Немного, жалких три съемочных группы. Одна – Х12, одна – TSR, одна, как ни странно, с одиозно-идеологичного «Третьего». Ведущий TSR требовал у все того же Лайнуса, какие обвинения и почему выдвинуты против Хельмута, и это звучало на пустой площади подозрительно громко. – Господин Лерой, вы так яростно противитесь, когда вам задают банальнейшие вопросы, что я начинаю задумываться, не вовлечены ли вы также в те уголовные дела, которые открыты против господина Хельмута. Да? В таком случае позволю себе сослаться небезызвестный вам Закон о средствах массовой информации, который позволяет нам, если дело представляет широкий общественный интерес, требовать информации и, что характерно, получать ее. Как это не представляет? Инспектор полиции занимался вымогательством добрые три декады, и дело не представляет интерес? Ну откуда я знаю, – журналист засмеялся. – Слухами земля полнится. Город с огромным удовольствием обсуждает. Многие рады, очень многие. Так это правда? Ага, а что еще? Ну только если не ваша компетенция. Да-да, спасибо. Спасибо, Лайнус, милый. Он опустил коммуникатор, широко улыбаясь. Оператор снимал Хельмута, который, беспомощный, так и стоял на крыльце. – Ага, господин Хельмут, так это правда и вы действительно отстранены от службы? – Неправда, я просто, просто... просто в отпуске, – наконец выдавил Хельмут. – И по этому поводу вы сложили все свои вещи в коробку? – вмешался журналист Х12. – Так удобнее переносить, – огрызнулся Хельмут и попытался как можно скорее добраться до машины. Журналисты шли рядом и забрасывали его вопросами. Как случилось, что занимаясь вымогательством три с лишком декады, полицейский Хельмут только и смог себе позволить, что такую жалкую модель среднего-эконом-класса. Как случилось, что занимаясь вымогательством три с лишком декады, полицейский Хельмут не смог даже на виллу у моря накопить. Как случилось, что полицейский Хельмут закрыл полицейское расследование убийства женщины ее мужем, а затем купил себе дом. Как случилось... Как случилось... Зайка Хельмут встретила его у порога. Это было совсем несложно, услышать, как прибывает ее зайка. Журналисты, которые столпились перед порогом – еще пять групп – заволновались, засуетились, заорали, начали обстреливать Хельмута вопросами, пытались прижать объективы камер поближе к стеклу, чтобы еще раз запечатлеть искаженное ненавистью, страхом и все той же беспомощностью лицо почти бывшего инспектора. Он загнал машину в гараж, выскочил оттуда, втянув голову в плечи, зыркнул на журналистов, которые стояли за заборчиком и неотрывно следили за ним, довольно скалясь. Зайка зачем-то отодвинула штору, выглянула, испугалась и спряталась за ней, опасливо выглядывая, не желая попасть в сюжет о своем мафиозном муже. Хельмут вломился в дверь примерно с той же грацией, что и бегемот, перепивший забродившего виноградного сока. Он рявкнул на Зайку, решительно направился на кухню, налил воды, выпил и на цыпочках подошел к окну, словно это сделает его невидимым. Журналисты не обольстились его шпионским маневром, тень туши за окном приняли именно за то, чем она была – за тушу Хельмута за окном, и начали снимать и выкрикивать вопросы. Затем осада им надоела, они поползли к ближайшему ресторанчику, чтобы и подкрепиться и, если повезет, расспросить других об этом диплодоке. Оттолкнув Зайку, которая посмела тоже прильнуть к окну рядом с ним, Хельмут решительно направился наверх. У него в спальне был заветный несгораемый шкаф, в котором он складывал отобранное непосильным трудом у мелких лавочников. Много там не было, не сравнить с какими-нибудь Александерами, но на домик в четвертом поясе хватило бы. Хельмут связал деньги подарочной лентой, которая валялась на туалетном столике Зайки, и сунул в карман. Затем решительно же, широко шагая, сурово хмурясь, направился в подвал. Там вроде должны были лежать чемоданы, которые он зачем-то купил между третьей и четвертой Зайками. Четвертая оказалась куда более порядочной, чем остальные, ушла, яростно хлопнув дверью и ничего с собой не забрав, даже содержание не истребовав, а чемоданы все не пригодились. Путешествия и денег стоили, и усилий немалых требовали, и вообще были дурной тратой времени, но чемоданы были хороши и с охрененной скидкой. Хельмут и не помнил о них, вспоминал, только когда забредал в подвал и пытался пристроить еще одну ненужную штуку. А гляди ж-ка ты, пригодились. Зайка попыталась расспросить Хельмута, что происходит, но она особой светлостью мыслей не отличалась, вообще не отличалась их наличием. Хельмут снова оттолкнул ее, рявкнул и продолжил сгружать вещи в чемодан. В три часа ночи он выглянул на улицу. Вроде никого не было. Немудрено: кому и зачем нужно околачиваться на улице в такое время? Это только отребье из трущоб днем спит, а ночью бродит. Нормальные люди ночью спят. Хельмут и затащил чемодан в гараж, бросил в машину и вернулся за другими. Сложив вещи, он подошел к заборчику, оглядел улицу и направился к гаражу. Улица была пустынной, что и предполагалось, и Хельмут открыл гараж, сел в машину, еще раз рявкнул на Зайку, но шепотом, и выехал. Улицы были непривычно пустынными. С другой стороны, Хельмут был благопристойным гражданином и не шлялся по улицам после полуночи, откуда ему знать, как они выглядят? Ему везло, никто не встретился, никто не помешал. До границы с четвертым поясом было, судя по голо-карте, что-то около трехсот километров. Как раз к рассвету справится. И дорога была совсем безлюдной. Джоуи сидел у головизора и счастливо улыбался. Он был в восторге, а учитывая степень восторга, неугомонный Расселл решил поделиться им еще и с Сайрусом. Для этого пришлось звонить целых три раза, а затем выслушивать грубые унтер-офицерские ругательства, которые Сайрус применял редко, но очень умело, но дело того стоило. Сайрус соизволил проснуться, включить головизор, найти на нем столь нелюбимый им канал TSR и подождать еще две минуты. – И это все, ради чего ты меня взодрал в пять часов утра? – невнятно пробурчал Сайрус. – Чтобы я посмотрел на задержание какого-то низшего чина какого-то хрен знает какого далекого участка? – Это Хельмут, ты, придурок! Тот самый Хельмут. Идиот днем получил подписку о невыезде, а ночью пытается убраться в соседний пояс! – радостно заорал в ответ Джоуи. – Его же посадят теперь несомненно! Сайрус смачно зевнул. – Расселл, какое счастье, что ты всего лишь журналист, – пробормотал он. – Посадить его могут только по решению суда. Сейчас может быть выдан судебный приказ о его содержании под стражей. – Может быть? – заорал Джоуи. – Что значит «может быть»? – Это значит «может быть», – более отчетливо огрызнулся Сайрус и завозился на кровати. Изображение он упорно не включал, наверное, не хотел предстать миру в лице Джоуи небритым, взъерошенным и в пижамных штанах. Звуки особенно красноречивыми не были, и Джоуи мог только догадываться, что Сайрус делает. Вроде встал с кровати, открыл дверь. – Приказ о содержании под стражей выдает судья города 39/44 на основании представленных ему материалов, собственных убеждений и оценки личности задержанного. А судьи в этом городе явно мышей не ловят. Сайрус отключился и позвонил снова минут через пять. Джоуи сидел на кровати, скрестив руки на груди, скрестив ноги. Кажется, даже надувшись. Сайрус был все еще небрит, уже причесан, щеголь хренов, и действительно в пижамных брюках. – Я смотрю, даже третий счел своим долгом осуждающе покачать головой, – саркастично заметил он. – Не поверишь, даже третий, несмотря на всю свою государственную поддержку и дружбу с высшими государственными же чиновниками, заинтересован в рейтинге, пусть и плевать им на коммерческое спонсорство и рекламу, – снисходительно пояснил Джоуи. – Так что даже эти придурки будут осуждающе качать головами, как выражаются некоторые государственные служащие. Сайрус скривился и взял чашку. Отвернувшись, зевнув, он поинтересовался: – Так его задержание дело рук твоих коллег, что ли? – Как бы не так, – засмеялся Джоуи. – Директор Лопес вытребовал в свое время антибунтовый ИИ, который городу обошелся в крупную сумму, но на волне того дела, того тройного убийства... в общем, городской совет безропотно отстегнул нужную сумму. Эффективность у этого АБИИ так себе, что-то вроде 78 %. В штаб-городе она как бы не 96 %, для справки... – Ты в качестве реверанса объективности сравни относительные и абсолютные мощности, статистик хренов, – резко перебил его Сайрус. – И стоимость, если уж на то пошло. – Я обожаю твое занудство, Клиффорд. Если хоть одна сволочь скажет, что ты прелесть какой обаятельный, плюнь ему в рожу. – Мне всегда казалось, что «объективная журналистика» – это оксюморон. И чем старше я становлюсь, тем больше убеждаюсь, как я прав, – довольно улыбнулся Сайрус. Джоуи взвился на кровати и приготовился заорать, но Сайрус резко его перебил: – Так что там с АБИИ? – А? А, АБИИ. Так он его и засек. Поднял по тревоге наряд, который и поджидал Хельмута в пятистах метрах за официальной границей города. А что, умысел налицо, денежки, кстати, тоже, чемоданы, все дела. В общем, обратно его везут в родном патрульном экипаже, что мы и имеем удовольствие наблюдать в прямом эфире, – торжествующе закончил Джоуи. Сайрус кивнул. – Твое здоровье, проходимец, – поднял он чашку в шутливом тосте. Его голос звучал странным образом неудовлетворенно, а улыбка была вымученной. Тоскливой. Сайрус прятал глаза, и это тоже было непохоже на него: и взгляд держать, и скрывать свои эмоции, глядя прямо в глаза, Сайрус умел. Джоуи распирало желание задать вопросов этак триста, и самый первый – «Это из-за Лу?». Но, кажется, было слишком рано требовать исповеди. Сайрус еще не дозрел. Соня принесла замечательный домашний бисквит. Снова ее подруга делала, на сей раз ни на что не отвлекаясь. Одна часть была шоколадной, замечательной, несладкой, ароматной, насыщенной, а между верхним и нижним коржами Алиса выложила слой из крыжовника и взбитых сливок. Получилось не просто здорово, а ошеломительно вкусно. Лу и хотел вести себя прилично, но не мог удержаться, чтобы не запихнуть в себя еще один кусок. Тем более повод для празднования был, и не один. Соня начала рассказывать, глядя с умилением на Лу, с детским благоговением глядевшего на пирог. Сначала о задержании Хельмута. Лу поднял на нее безразличные глаза и пожал плечами. – Струхнул, да? – с легким сочувствием спросил он. – Похоже на то. Он вообще не производит впечатления смелого человека, да и решительность его, как бы это сказать, крайне ситуативно обусловлена, – задумчиво сказала она. – Алиса считает, что он ведомый по натуре. Но ему как раз не повезло с ведущим. Лу, сидевший с набитым ртом и усердно жевавший, согласно кивнул. Прожевав, он сказал: – Наверное, вы правы. Я с ним особенно знаком не был, но точно помню, что он никогда не связывался с сильными. С Чангом, к примеру, у которого вечно проблемы были с департаментом по миграции – сколько угодно. С Анди – тоже, но Анди не дурак курнуть был и манч себе вечно из четвертого пояса привозил. А так... – он пожал плечами и потянулся за следующим куском. – Ладно, не мне его судить. – Джоуи говорит, что компетентные источники оценивают его шансы в семь-десять лет заключения, – произнесла Соня, пододвинув к нему стакан с кофе. Лу пожал плечами и предпочел отпить кофе. Компетентные источники – это звучало хорошо. Красиво, звучно. Сильно. Компетентные источники, наверное, те же, что и Соне подсказывают, что и как делать, и следят за тем, чтобы о Лу не забывали. Компетентные источники, заинтересованные в судьбе Лу. Компетентные источники, которые накрывали его непроницаемой пока пеленой надежды, давая возможность отдохнуть ночью и сохранить что-то, похожее на оптимизм, днем. В карцере после того злосчастного заседания суда Лу провел что-то около двух недель. Его то знобило, то скручивало в отчаянии, то пригвождало к полу, отнимая все силы, пронзая болью тело, вдавливая в голову воспоминания и о процессе десятилетней давности, и о десяти годах в ПУОРе. Как-то слишком много было этих воспоминаний, и все они были жестокими, мясничьими, свежевавшими и разделывавшими его заново, напоминавшими, каково это, дышать со сломанными ребрами, отвыкать слышать и учиться читать по губам – простая штука, как выясняется, особенно когда тебя стимулируют ударами; каково это – трясясь от отвращения и ненависти к себе и другим, стирать в убогонькой раковине в камере куски тряпок, пропитанные собственной кровью и дерьмом, а выходя, ощущать на себе удовлетворенный взгляд жабьих глаз. Много их было, этих воспоминаний, и все они оказывались в голове Лу, то разом, то поодиночке, никогда не оставляя его в покое. А потом его неожиданно выдернули из карцера, и Лу с удивлением узнал, что трех декад еще не прошло. Эрдорос вышел на пост, когда Лу вели обратно в камеру, и глазами приказал конвою остановиться. Он неторопливо приблизился к Лу, который заставил себя выпрямиться, а не сжаться, как можно более откровенно демонстрируя страх и ужас, как того требовал внутренний этикет, и ответить ему прямым взглядом. Они стояли почти вровень друг с другом, крупный Эрдорос в светло-коричневой форме и худой Лу в бордовой робе, и играли в старые добрые «кто кого пересмотрит». – Хороших ты себе друзей завел, – сипло сказал Эрдорос. Лу дернул уголками губ. – Не жалуюсь, – тихо ответил он. Эрдорос отошел в сторону. Лу стоял в своей камере, словно снова знакомясь с ней. Раньше он почти поверил, что это и его жилище, и его гроб. Теперь он почти верил, что это всего лишь временно. Он прислонился к стене и провел по ней ладонью. Побелка была шершавой, а чешуя была бы гладкой. Металлической на ощупь, но теплой при этом. Под ней, наверное, подрагивали бы мышцы, а треугольная голова на гибкой шее была бы повернута к нему, и глаза следили бы за ним. Бесцветные. Льдистые. Поощряющие. Лу с усилием оторвался от стены и подошел к столу, надеясь, что маленький камешек, который он прятал в стопке своих журналов, никуда не исчез. У него на глазах выступили слезы от облегчения. И с чем-то похожим на наслаждение, Лу попробовал нарисовать ту треугольную голову, те глаза, то тело, по которому только что вел рукой, и крылья. Которые должны были удержать эту тушу в воздухе. Когда Соня заговорила о компетентных источниках, именно эта чешуя и вспомнилась Лу. Уточнять, кто стоял за Джоуи, было бессмысленно – опытный журналист Расселл мог показаться болтуном, но язык за зубами он держал надежно. Лу усмехнулся и отпил кофе. – Кстати, по нашей жалобе было вынесено решение. В пересмотре твоего дела было отказано в связи с недоказанностью твоей невиновности, – неожиданно улыбнулась Соня. Лу закаменел. Он ощутил, как в его кожу впились мириады ледяных иголок. А нежный бисквит в животе оказался асбестом и камнем тянул вниз. – Как это? – помертвевшими губами спросил он. – Судья Красс решил, что твою невиновность с учетом представленных в деле свидетельств доказать невозможно, – неожиданно жизнерадостно пояснила Соня. – В связи с чем наша апелляция и была отклонена. Сердце Лу застыло. Он безвольно опустил руки и в отчаянии выдохнул. – Лу, мальчик, это же отлично, – Соня, встревожившись, потянулась к нему. – Отлично? – засмеялся Лу, скаля зубы в уродливой ухмылке. – Конечно. Я теперь подам ходатайство в суд пояса, а там совершенно иные судьи, – убежденно сказала она. – У нас появился отличный шанс. Лу опустил глаза, снова поднял их на Соню. Она сидела, похожая на сову, в этих своих дурацких огромных очках, с короткой стрижкой, и тянула к нему руку. – Судья Красс? – неожиданно повторил Лу. – Не Мердок? – Его сняли, – довольно ухмыльнулась Соня. Лу дожидался часа в медиа-центре, как манны. Соня сама не знала всех тонкостей, но из того, что до нее долетело, следовало следующее: судью Мердока-Саймонса лишили судейских полномочий, а результаты государственного экзамена аннулировали. С судьи Шольца точно также сняли судейскую мантию, аннулировав и результаты экзамена, который он и Мердок-Саймонс сдавал комиссии под председательством одного и того же человека, и лишив степени доктора права. И теперь Лу хотел узнать, кто постарался. Официально – не Джоуи Расселл. Человека, который провел журналистское расследование, звали Симона Кальяри, и ей было слишком мало лет, чтобы так ловко разобраться во всей этой казуистике. А репортажей хватало: в округе о «комиссии шулеров» не говорил только ленивый, из пояса приехала комиссия в составе двадцати человек, чтобы перепроверить данные по всем государственным экзаменам в период с 2090 по 2099 годы, уже были отстранены от судейской деятельности 28 судей, и учитывая все тот же злосчастный «общественный интерес», спустить дело на тормозах не представлялось возможным. Тем более что ладно Симона Кальяри, которая жила этой «комиссией шулеров» уже добрых три месяца, но ведь и другие платформы вцепились в нее мертвой хваткой. Лу попытался сунуть нос еще и в судейскую статистику пояса. Например, судья де Моура. Выносил и оправдательные решения, славился относительно мягкими приговорами. Доктор права. Не против поиграть в гольф в загородном клубе. И фотография: он и генпрокурор Клиффорд-Александер, сосредоточенно обсуждающие что-то. То ли лунки, то ли... Компетентные источники, с неожиданным ликованием, робким пока еще, подумал Лу.