Ты никому не достанешься, кроме меня.

Так мы и уснули, расположившись на кровати, в форме «креста». Я раскрыл один глаз, и свет сразу ударил по нему, заставив зажмуриться. Помотал головой, затем приоткрыл оба глаза и осмотрелся. Я всё лежал на Томе, который до сих пор спал. Так тихо и спокойно. Непривычно мне уже видеть его таким. Все года, за которые я его не видел, представлял себе брата. Составлял его образ в голове, думал, каким будет его характер. Дальше я начал заходить глубже. Я помешался на нём. Представлял разные ситуации и моменты с ним, будто «делал воспоминания» или пытался укрепить ниточку, связывающую нас, чтоб та не оборвалась. Но постепенно становилось всё больнее. Где-то внутри. Я как будто стал сам сходить с ума. Но незаметно для себя, я начал наслаждаться этой болью. Будто с ней чувствовал и его. Его присутствие. Стоило только закрыть глаза и вдохнуть полной грудью. Сначала это пугало, но со временем я привык. Поэтому я терплю всё то, что он мне причиняет. Впитываю это, как губка, а затем вновь выжимаю из себя, как пену или воду, чтоб понять, зачем он это делает или, что пытается сказать. Дальше я запутался настолько, что стал путать, перестал понимать, где была реальность, а где лишь мои мысли и моё воображение. Это страшно. Чувствуешь себя каким-то больным. Действительно страшно, если понимаешь это. Стараешься излечиться, но не можешь. Будто обречён. Будто судьба или приговор. Сорвался и плюнул на всё. Забыл его, оставив только смутные очертания. Я повернул голову в сторону тумбочки и увидел потрёпанную обложку. Его дневник. Тогда я не взял его с собой. Дотянулся до вещицы и взял её в руки. Постоянно, когда я прикасаюсь к этому дневнику, меня будто током пробивает. «Я никогда не думал, что это может дойти до меня, что это может меня настигнуть, затянуть, изменить. Когда впервые я почувствовал тягу ко всяким острым предметам, я напугался и задумался: “А что будет тогда? Со мной? С семьёй? С Биллом..” Я будто чувствовал, что больше травм я нанесу именно брату. Не только физических. Но в основном было моральное уничтожение. Мои товарищи не знали о моём увлечении, которое с каждым днём набирало обороты и переходило в более страстное и резкое. Затем я начал покупать книги …» Я услышал шорох и быстро захлопнул дневник. Каждое предложение в вещице было написано различающимися для глаза почерками. Я сделал вывод, что он писал это в разное время, под разным чувством. Как цельный рассказ. Что-то перечёркнуто, что-то вставлено. Но собирался общий образ и общая картина произошедшего и происходящего. Когда шорохи прекратились, я снова открыл дневник и продолжил. «… о повествовании жизни “трудных” людей. Со временем меня это всё больше затягивало. Я вдохновлялся каждым словом, чувствуя, что вот оно – моё, то, что мне нужно. Сначала это было сложно осознать. О, Господи, это было самое ужасное время. Я учился принимать себя таким, каким я стал. Начались самокопания и самокритика, которые в дальнейшем помогали мне быстро и чётко формулировать решения и новые идеи. Раньше, когда ещё ничего не начиналось, я смеялся над такими людьми.. Но, когда сам попадёшь в эту “лодку”, то поймёшь, как круто ты ошибался. Я перестал презирать этих людей. Я стал их уважать. Хоть я и не восхищался их поступками, их мне было сложнее всего понять, но чувства этих людей.. Всё было вызвано на взрыве эмоций, на их обострении, на любви.. О, любовь навсегда останется для меня самой больной темой. От своей любви я сошёл с ума. Я затерялся в себе, но нашёл выход. Вот такой. Но и это меня не спасло. Даже, не только любовь.. Защита и трепет за своего брата сделали своё дело. Они начали закрывать меня в своём теле. Взаперти. Я думал, что спасу его от других людей, от их дурного влияния. Но что я мог знать, когда мне было столько мало лет?» Самое страшное, как он всё это пишет. Я всегда отмечал талант Тома к писательству. Ну, точнее, не совсем к нему. Когда я писал стихи, то сразу бежал к брату и показывал всё ему. У него был острый глаз на всё это. Ох, искусство.. Странно всё это. Вся эта поэзия, эти песни. Они все о том, что у нас совсем не занимает времени, на что нас морально просто не хватает. Он пробегал глазами по строчкам, к некоторых местах задерживая взгляд, улыбался, хмурился, поднимал брови, кивал или мотал головой. Всё говорило о том, что он испытывал во время прочтения. После каждого просмотра творения Том смирял меня серьёзным взглядом и начинал говорить. Где ошибки, где хорошо, где подправить, где убрать и где подставить. В общем, за дело брался профессионал. Меня раздражает, что я постоянно о чём-то думаю. В вечном напряжении и волнении. От этого не можешь расслабиться, и голова начинает пульсировать. Точнее, не сама голова, а боль в ней. То резкая, то плавная. Неприятное ощущение и дискомфорт. Из-за этого начинаю злиться, бываю раздражённым, и всё катится к чёрту. Всё идёт совсем не так. Я снова закрыл дневник и отложил его на тумбочку. Затем медленно дотянулся рукой до пореза на спине, проводя пальцем по нему. Стал твёрже. Уже лучше. Еле как сполз с Тома и перелёг, оказавшись рядом с ним лицом. Его горячее дыхание прошлось по моей щеке, а затем Том шумно выдохнул и резко открыл глаза, широкие зрачки сузились. Я вздрогнул. Он сел, ссутулился и повернул голову в сторону тумбочки. Мышцы на его спине стали двигаться. Он напрягся, а мой живот болезненно скрутило. За мгновение он оказался на моих бёдрах, а я был вдавлен его руками, упиравшимися в мои плечи, в кровать. Его глаза сверкали, зрачки вновь расширились. Эмоциональное возбуждение. Я испытал ужас. Это эмоция, с которой приходится бороться в реальной жизни. Эта битва ведётся в тайных глубинах сердца. Или страх. А затем резкая боль, пронзившая спину, когда Том вдавил меня ещё сильнее. Можно утонуть в кровати? Мой рот широко раскрылся, глаза застыли, но не было слышно ни звука. Только шипение Тома. Будто он хотел меня задушить. Как змея. Его хватка ослабла, руки подхватили под рёбра дёрнули вверх. Теперь я сидел. Глаза Тома испуганно блуждали по моему лицу, которое застыло, как статуя. Например, если статуя из глины.. Сначала материалу могут дать любую форму. Живая. До того, как всё сделают. Но ведь глина засыхает и становится мёртвой. Когда Том ударил меня по щеке, я очнулся от своей «комы». И посмотрев на него, я понял, что перетерплю эту боль. Том был разочарован, что сделал ошибку, что порезал меня. Именно этот порез был ошибкой. Остальные – нет, но этот – да. Поэтому брат должен был делать всё, чтобы не было больно. Но не получалось. Он забыл, как нужно делать правильно. Из-за этого нам обоим было больно. Ему - морально, а мне - физически. Когда Том помог мне встать, чтоб пойти на кухню, я обернулся и увидел красное пятно на простыни. Моя кровь. Я отвернулся и опёрся о плечо брата. [Уже на кухне] - Том, почему ты дал мне дневник.. – он стал прислушиваться, но от рассмотра ножа не отвлекался. – Зачем ты мне его дал, а сам злишься тогда? Он сильнее сжал ножик, а кости на его руке побелели. - Убери острые предметы в шкаф, - он не двигался. – Все. Иначе я уйду. Он обернулся ко мне и улыбнулся. Что, думаешь, что я не смогу встать?! Я надавил рукой на стол и слез с «сидения», затем обхватывая стул двумя руками, и передвигал его по полу. Вдруг опять стало больно, но я сжал челюсти и продолжал двигаться дальше. К выходу. Улыбка Тома сразу исчезла. Давай, я добьюсь, чтоб ты это сделал. Давай. Он отшвырнул нож в сторону и побежал ко мне. Обхватил меня руками за талию, не соприкасаясь со спиной, и оттащил от стула. - Я уйду, если ты этого не сделаешь. Через десять минут Том не торопясь убирал все предметы в шкаф, предварительно осматривая их. Я сидел на стуле и смотрел в окно. Он не хочет меня отпускать. Он боится. Тома мелко трясло, и я это заметил. - Том, принеси, пожалуйста, успокоительное и стакан воды. Он обернулся ко мне и одарил меня удивлённым взглядом. Затем прошёлся по ящикам, налил жидкость и подошёл ко мне. - Сядь, - тихо сказал я и посмотрел на стул. Вытащил пару таблеток, подвинул их Тому, взял стакан и со стуком поставил его перед братом. - А теперь, пей. Он замотал головой и попытался встать, но я дёрнул его за руку назад, надавив ногтями на кожу. Когда он сел, я отпустил его руку. Вместо ногтей остались красные округлые следы. Том посмотрел на них и улыбнулся. - Пей. Я подвинул стакан ещё ближе. Но Том не пил. - Мне уйти? Он дёрнулся, а его улыбка испарилась. Я сощурил глаза и впился взглядом в его кадык, передвигающийся от глотков воды и проглатывания таблеток. Одиночная капля скатилась по шее. Я протянул руку и убрал её, но руку не отодвинул. Том поставил кружку на стол, опустил голову, чуть наклонив её в сторону, и закрыл глаза. Я провёл большим пальцем по выступающей вене, а другими сжимал и разжимал кожу на шее. Я тоже закрыл глаза, спустив руку на плечо. - Молодец, Том. Открыл веки и улыбнулся ему, на что получил в ответ спокойную улыбку. Начало действовать. Теперь ему будет легче. Сегодня.