Победитель

Глава 3 Я проснулся раньше всех и совсем не переживал из-за того, что сегодня Жатва. Мне никогда не было страшно стоять на площади, когда тянули имена трибутов. Участие в Играх для меня было не проклятие, а подарок судьбы. Все эти горе-трибуты, которые с истериками и слезами поднимались на сцену, вызывали у меня не самые приятные чувства. Я оделся и вышел во двор, чтобы сделать привычную утреннюю зарядку. К этому меня приучил отец – веселый мужчина, который любил всем рассказывать смешные истории и мог смеяться от души даже над самим собой. Но, не смотря на свой веселый нрав, он знал, когда и что нужно сказать, и главное, какими словами. Мне было 7 лет, когда отец разбудил меня рано утром, привел на задний двор нашего дома и серьезно сказал то, что я запомнил на всю жизнь: «Сын, ты – мужчина, а мужчина должен обеспечивать и защищать свою семью. Он должен быть сильным». С этого дня я стал заниматься вместе с папой каждое утро. Поначалу, мне не нравилось это делать, но потом я привык, и воспринимал, как должное. Когда мне было 10 лет, отца не стало. В шахте произошла авария, и он получил очень серьезный ожог. Никто не смог оказать ему нормальную медицинскую помощь, а хороших лекарств тоже не нашлось. И, правда, это же всего лишь шахтер, зачем его лечить? Папа долго и мучительно умирал. Мама говорила мне, что ничего страшного не произошло, и он скоро поправится. Но, когда я случайно вошел в комнату, в то время как мать перевязывала рану отца, увидел жуткую рану, и понял, что отец скоро умрет. Это были худшие дни в моей жизни, и когда он умер, внутри меня что-то оборвалось. Мы никогда не жили в достатке, а со смертью папы едва сводили концы с концами. Мать работала помощницей единственного портного в нашем дистрикте, но деньги, которые он ей платил, были просто жалкими. Я хотел чем-то помочь маме, видел, как она тихо плачет, когда никто не видит. Я всегда смотрел Голодные игры, хотя мама ненавидела их. Я не предавал значение церемонии открытия и интервью трибутов. Мне нравились Игры - Арена. Сила и целеустремленность некоторых трибутов. Когда кто-то вызывался добровольцем, я невольно начинал уважать этого человека. Слава, богатство, шикарная жизнь – вот, что ждало победителя Голодных игр. С нетерпением я ждал, когда мне исполнится 12, чтобы я смог участвовать в Жатве. Я стал упорнее тренироваться, и у меня была цель - стать участником Голодных игр и победить. В 12 лет мое имя не вытянули, в 13 тоже. Я хотел взять тессеры, но мама запретила. В 14 я случайно сказал ей, что хочу вызваться добровольцем. Что тогда было! Мама кричала, плакала и в итоге заставила меня поклясться, что я никогда не вызовусь добровольцем. Я поклялся, мысленно надеясь, что удача все-таки улыбнется мне. Перед своим 15-летием я взял на тессеры, но все равно не попал на Игры. В этом году я опять взял тессеры на себя, брата и маму. Теперь мое имя написано всего лишь 12 раз. Я не терял надежду и продолжал упорные тренировки, я не был профи, но все же кое-что умел. Закончив заниматься, я вернулся в дом. Мама уже встала и теперь суетилась у плиты. - Доброе утро, - сказала она мне, - Я нагрела для тебя воды. - Спасибо, - буркнул я. У нас в доме даже нет горячей воды! Не то, что в роскошных домах в Деревне победителей! Помывшись и одевшись в парадные брюки и рубашку, я сел завтракать. Самодельный хлеб, несколько ломтиков сыра и стакан молока. Молоко у нас было только на Жатву – это что-то вроде нашей семейной традиции. Съев скудный завтрак, я решил помочь младшему брату Томасу (ему было 10) с уроками. Не скажу, что в школе я учился хорошо, но азы знал. Все равно в школе в основном рассказывали про могущество Капитолия, работу в шахтах и уголь. Я не любил эти уроки. Капитолий мне был не очень интересен, а работать в шахтах я вообще не хотел. Не хотел жить в вечной нищете и, возможно, умереть, как мой отец. Вначале второго я собираюсь зайти к Трейси, чтобы вместе пойти на Жатву. Мне нравилась Трейси с 13 лет, но она игнорировала меня и этим самым становилась еще более желанной. Правду говорят: запретный плод сладок. Когда я наконец добился её, то ничуть не пожалел о затраченном времени и усилиях. Семья Трейси, так же как и моя, жила крайне бедно. У её матери было какое-то тяжелое заболевание, название которого я даже не мог выговорить. Трейси хотела взять на себя тессеры, но я запретил ей: не хватало, чтобы её имя было вписано лишнее количество раз. Я отдавал ей часть пайка, который давали нашей семье. Трейси жила недалеко от меня, когда я подошел к её дому, она стояла на пороге. Сегодня она была особенно красива: изумрудно платье идеально подходило под цвет её глаз, светло-каштановые волосы волнами спадали на её плечи. Трейси немного хмурится – как всегда волнуется перед Жатвой. - Меня ждешь? – с улыбкой подхожу я к ней и целую в щеку. - Тебя, тебя, - её лицо светлеет. - Не волнуйся ты так! – ободряюще говорю я. - Это только ты никогда не волнуешься, я права? - Конечно! – она внимательно смотрит на меня, сейчас я ей вру, потому что все-таки немного волнуюсь, не за себя, за нее. - Сколько раз вписано твое имя? – спрашивает она, обняв меня. - Не важно, - отвечаю я, а про себя добавляю «Слишком мало». - Ох, Хеймитч, - вздыхает она, - Ты же не собираешься вызваться добровольцем? - Опоздала, - Трейси знает, как я отношусь к Играм, но я ей не говорил, что давно хотел вызваться добровольцем, - В 14 я уже поклялся матери, что не буду вызываться добровольцем. - В 14?! – она отстраняется и удивленно смотрит на меня, - Ты хотел отправиться на Арену с 14-ти лет? - Вообще-то с 12-ти. - Сумасшедший, - она снова обнимает меня. Из соседних домов выходят люди, и мы тоже медленно направляемся в сторону площади. Встречаем много знакомых и приятелей, все они со скорбным видом кивают нам. Приходим на площадь, но не спешим регистрироваться, что мы пришли. Стоим в сторонке, пытаемся говорить о чем-то отвлеченном, но Трейси слишком волнуется. К нам подходят моя мама и брат. Они по очереди обнимают меня, мама начинает плакать. - Перестань, - говорю я и, чтобы утешить её, добавляю, - Через полчаса все закончится, мы придем домой, и сядем все вместе обедать. Мама кивает, и они с братом уходят. Миротворцы подгоняют детей, чтобы те быстрее регистрировались. Трейси нежно целует меня, желает удачи и уходит. Я регистрируюсь и занимаю место среди своих сверстников. Все они такие взволнованные, что у меня вырывается смешок. Некоторые бросают на меня странные взгляды. Наконец-таки пробивает два часа и на сцену поднимать мэр дистрикта, рассказывает историю Панема и Голодных игр. Каждый год он говорит одно и тоже, могли бы придумать что-нибудь новое. Затем к микрофону подходит женщина странного внешнего вида – она сопроводительница трибутов, который год мелькает на Жатве, но я даже не знаю её имени. Капитолийка подходит к шару с именами девочек и вытаскивает листок. Надеюсь, что там не имя Трейси. «Джессика Питтерсон» - громко объявляет она, на сцену поднимается незнакомая мне девочка лет 13, видно, что она вся трясется от страха. Еще один листок: «Мейсили Доннер». А вот её я знаю, мы учимся в одном классе и у неё есть сестра-близнец. Я почти не различаю их. Подруги Мейсили начинают плакать и не хотят отпускать её, но она освобождается от них. Хм, молодец, обычно городские дети закатывают показательные скандалы. Нахожу глазами Трейси и вижу, как она облегченно вздыхает. - Теперь мальчики! – радостно трещит сопроводительница. Я скрещиваю пальцы. У меня есть две попытки. 12 листоков и две попытки. «Билли Локвуд». Нет, это не я. Хмурюсь, даже не удостаиваю этого Билли взгляда. Всего один листок. Я понимаю, как сейчас ничтожны шансы, что там мое имя. Ну что же, есть еще 2 года, когда у меня есть шанс поехать на Арену. - Хеймитч Эбернети! Не сразу понимаю, что назвали мое имя. Мне не ослышалось? Это не плод моего воображения? Не галлюцинация? На меня обращены все взгляды на площади, вздохнув глубже, я твердым шагом поднимаюсь на сцену. Все. Игры начались. Теперь нельзя показать слабость или лишние эмоции, но я все же понимаю, что на моём лице довольная улыбка. Неужели я стал трибутом?! Нас четверых ведут в Дом правосудия, чтобы мы могли попрощаться с родными и друзьями. Меня приводят в красивую комнату, я разваливаюсь на диване и уже жду не дождусь, когда попаду на арену. Ребята из моего дистрикта мне явно не соперники, Джессика и Билли – тощие детишки из Шлака, девчонка к тому же истеричка, а таких на арене убивают раньше всех. Вот Мейсили вроде бы ничего, но я не думаю, что она умеет обращаться с оружием или сражаться. Надеюсь, что их убьет кто-то раньше меня. Нас же в этом году 48! Через несколько минут в комнату приходят мама и Томас. Мать тут же бросается меня обнимать и причитать, что сначала у нее забрали мужа, а теперь еще и забирают меня. Она не может ничего толком сказать из-за истерики, которая с каждой минутой все больше и больше охватывает её. Я успеваю лишь быстро пожать руку брата, когда миротворцы оттаскивают от меня мать. Потом ко мне приходит парочка приятелей с такими же скорбными лицами. Что-то мямлят, желают удачи и выходят. Последней в комнату входит Трейси. Она не плачет, но глаза немного покраснели. Она знает, что я ненавижу слезы и тем более Игры для меня это большая удача. Я обнимаю её, и мы садимся на мягкий диван и молчим. - Просто верь, что я смогу победить, - прошу я её, когда нам говорят, что время вышло. Трейси кивает, долго-долго целует меня и, не оборачиваясь, уходит. Почему они все ведут себя так, как будто меня уже нет в живых? Почему не верят, что я могу победить? Я знаю, что я выиграю и докажу им всем, что они были не правы. Тогда я не знал, что вижу их в последний раз.