Победитель

Следующая глава будет флэшбэк о жизни Хеймитча до Арены) пишите в комменты, что бы вы хотели узнать о нем)) постараюсь написать об этом))) -Чего ты на меня так смотришь? – Пит старательно отводит взгляд. - Я, может, и старый пьяница, которого интересует только бутылка, но я не слепой, - парень тяжело вздыхает, - Она тебе нравится, - утверждаю я. - Нет, - он поднимает голову и смотрит в небо, - Я люблю её. На меня накатывает волна хохота, дикого, почти сумасшедшего. Мелларк с презрением смотрит на меня. От его взгляда смех мгновенно прекращается. - Тебе кажется это смешным? – в его обычно мягком голосе столько злости. - Это печально, Пит! Через несколько дней вас двоих забросят на арену, где ваша цель – выжить, какая любовь?! Очнись, парень! – я смотрю Питу в глаза, пытаясь убедить его в своих словах. - Мне перестать её любить? - Не знаю я, что тебе сделать. Но только не нужно всей этой истории о несчастно влюбленных. - Об этом никто не узнает. Я заберу эту тайну с собой в могилу. Китнисс все равно ни о чем не догадывается… и не догадается, - он замолкает и потом добавляет, - Даже, если бы знала, это ничего не изменило бы. Никто не отменит Голодные игры из-за моей любви. Послезавтра интервью, а потом арена. Так что все бессмысленно. Я задумываюсь, какие шансы спасти одного из них? Спонсоры, они, конечно, будут, но одних спонсоров мало. Зрители должны полюбить трибута, как полюбили Финника. Голодные игры – это шоу, а шоу делают для зрителей. А что нужно зрителем? Ярость, кровопролитие, безжалостность – это неотъемлемые составляющее Игр, все видят это из года в год. А чего не бывает на Играх, что может удивить искушенных зрителей Капитолия? В голове что-то щелкает. Я знаю, чего еще никогда не бывало на Играх. Любви. - Ты не задумывался о том, чтобы признаться Китнисс? – спрашиваю я. - Она всегда была для меня слишком недосягаемой. У нее ведь и друзей практически не было. Я лишь изредка видел её с Мадж Андерсли – дочкой мэра. Не мог же я подойти и сказать: «Привет, Китнисс. Я тебя люблю». - А почему нет? – буднишним тоном интересуюсь я, - Например, на интервью. - Ха-ха-ха-ха, - с сарказмом говорит он, - Хорошая шутка. - Кто тебе сказал, что я шучу? Пит медленно поворачивает голову ко мне и внимательно вглядывается мне в лицо, пытаясь понять, это очередная дурацкая шутка отпившего себе мозги ментора или нет. - Скажи еще раз, что ты мне предлагаешь? – серьезно спрашивает он. - Я предлагаю тебе, признаться Китнисс Эвердин в любви на весь Панем во время интервью. - Зачем? Чтобы Китнисс убила меня еще до арены? - Пит, это шоу. Всего лишь шоу. Вас должны полюбить зрители. Представь, какие у вас будут рейтинги! Несчастные влюбленные из Дистрикта 12! - Ты же сказал, что не хочешь слушать все эти сопли о любви. - Я не хочу, а капитолийцы еще как хотят. - Это поможет нам выжить? - Да. Пит долго молчит, вглядываясь куда-то вдаль. Я знаю, что он понимает то, что я пытаюсь ему объяснить. Китнисс бы не поняла. Но Пит не Китнисс. Он другой, совсем другой. - За много лет я не осмелился подойти к ней - бедной девочке из Шлака, а теперь я должен признаться ей во всеуслышание. И признаться не потому, что я понимаю, что у меня есть шанс быть с ней, а потому, что это поможет нам выжить, - он на минуту закрывает глаза, вдыхая ночной воздух, - Я согласен. - Ты знаешь, как нужно себя вести? – говорю я, - Завтра мы не сможем это обсудить, весь Тренировочный центр, скорее всего, прослушивается. А то, о чем мы говорим, не должна больше знать ни одна живая душа. Особенно Китнисс. - Она меня точно убьет, - бормочет Пит. - Пойми, её реакция должна быть натуральной. Сам знаешь, что актриса из Китнисс никакая. - Ладно, тогда готовь нас отдельно. Я не знаю, что еще сказать Мелларку, поэтому отправляю его спать и иду сам. Только мне совсем не спится, пролежав несколько часов в постели, я беру из бара бутылку и жадными глотками поглощаю её содержимое. Первый раз за проведенное в Капитолии время, я столько пью. Допив бутылку, иду за новой. Когда за окном уже брезжит рассвет, я отключаюсь. Наутро, меня бесцеремонно расталкивает Цинна. Я категорически отказываюсь вставать, и ему приходится облить меня водой. Посылая стилиста ко всем чертям, мне все-таки приходится встать. - Зачем ты напился, Хеймитч? – строго спрашивает Цинна, - Ты должен сегодня готовить ребят к интервью. - Если ты не в курсе, то я ал-ко-го-лик, - по слогам произношу я, - Так что напиваюсь без повода. - Ты – ментор, и твоя задача – помогать своим трибутам, а не напиваться в одиночку, - строго произносит он, - Поэтому сейчас приведи себя в нормальный вид и спускайся к завтраку. Не произнося больше ни слова, Цинна уходит. Меня только что отчитал какой-то сопляк. Вообще-то, он прав. Я «привожу себя в нормальный вид», как сказал стилист и, сделав пару глотков из недопитой вчера бутылки, спускаюсь в столовую. За столом сидят только Китнисс и Эффи. Я присоединяюсь к ним, съедаю баранину с черносливом и запиваю соком, Цинна прав, мне нужно быть трезвым, чтобы готовить ребят к интервью, ну или почти трезвым. - Вы ведь должны натаскивать нас для интервью, верно? – спрашивает Китнисс, поедая очередную порцию лазании. — Верно, — соглашаюсь я. — Ну так не стесняйтесь. Я вполне могу есть и слушать одновременно. — Понимаешь, мы несколько изменили планы... – начинаю я, - В том, что касается нашего текущего подхода... — Какого еще подхода? — удивляется она, даже перестает есть. — Пит попросил, чтобы его готовили отдельно, - стараюсь сказать это как можно равнодушнее, но Китнисс мгновенно вспыхивает. Со звоном кладет вилку на тарелку и делает глубокий вдох-выдох. Успокоившись, она слишком наигранно-спокойно говорит: — Хорошо. И какое у нас расписание? — Эффи четыре часа учит одного из вас, как себя вести, а с другим я в это же время обсуждаю, что он должен говорить, — поясняю я— Ты начнешь с Эффи, - нужно переговорить еще раз с Питом и почему его нет на завтраке? Думаю, сейчас не лучшее время, чтобы упоминать его имя при Китнисс, а то еще разнесет что-нибудь. Мы все вместе поднимаемся на свой этаж. Китнисс и Эффи куда-то уходят, а я стучу в номер Пита. После вчерашнего разговора я как-то по-другому стал относится к нему. - Ты чего не спустился к завтраку? – спрашиваю я, едва он открывает дверь, и вхожу в номер. - Я не голоден, - сухо отвечает Мелларк, - Ты пришел готовить меня к интервью? - Да, - я сажусь на мягкий диван. - Я и так знаю, что сказать, - он садится напротив меня. - Хорошо, - не думаю, что я хороший советчик в том, как признаться в любви девушке, тем более на всю страну, - Только не нужно сразу делать признание. -А когда нужно? - Цезарь сам заведет разговор на эту тему, спросит что-нибудь вроде: «А у тебя есть девушка?» - А если не спросит? - Спросит, - отмахиваюсь я, - Зрители хотят знать подробности вашей личной жизни. Раз уж Пит не хочет, чтобы я готовил его – это его право. Думаю, он и так справиться. У него не возникнет проблем с дружелюбием или обаянием, чего не скажешь о Китнисс. На обед Эвердин приходит крайне замученная. Эффи ворчит, что Китнисс не умеет ходить на каблуках и вести светскую беседу – явно не её конек. Я ничего не говорю, только изредка ухмыляюсь, услышав очередное замечание от сопроводительницы. Закончив обедать, мы с Китнисс идем в гостиную, где я должен как-нибудь подготовить её к интервью. - Представь, я ведущий интервью, - начинаю я, - отвечай на мои вопросы и улыбайся, - Китнисс кивает, - И так, скажи, Китнисс, почему ты вызвалась добровольцем? - А что, не понятно? – грубо спрашивает она. - Китнисс! Ты должна быть вежливой! - Я не хочу отвечать на такие глупые вопросы, - я хмурюсь, нужно что-то придумать. Долго разглядываю Китнисс, какой образ ей подойдет? — Что такое? — не выдерживает она. — Пытаюсь понять, что с тобой делать. Как мы тебя подадим. Очаровательной? Чопорной и холодной? Яростной? До сих пор ты была звездой: ради сестры добровольно пошла на Игры, потом твой дебют— незабываемый, благодаря Цинне, — самый высокий балл на тренировках. Публика заинтригована, но никто не знает, какая ты есть на самом деле. И от впечатления, которое ты произведешь завтра, напрямую зависит, сколько спонсоров я смогу для тебя заполучить. Эвердин молчит и между бровей появляется складочка – она о чем-то усиленно размышляет. — Как будет вести себя Пит? Или это секрет? — Как приятный, обходительный молодой человек. Он очень мило и естественно умеет посмеяться над самим собой, - отвечаю я, — А ты такая мрачная и озлобленная, что только заговоришь, будто холодом веет. - Неправда! — возражает она. - Да перестань. Не знаю, откуда взялась та жизнерадостная, приветливо машущая ручкой девушка с колесницы, только ни прежде, ни потом я ее не видел. - А вы мне много дали поводов для радости? — возмущается Китнисс. - Тебе не надо нравиться мне, я не спонсор. Итак, снова представь, что я публика. Восхити меня. - Хорошо! — рычит она. М-да, с таким-то поведением, она не то, что не заполучит новых спонсоров, она и старых распугает. Задаю ей с десяток самых банальных вопросов, и с каждым разом её ответы все хуже и язвительнее, на вопрос: «Расскажи о своей семье» она посылает меня к черту. - Ладно, хватит, — сдаюсь я. — Будем искать другой вариант. Ты только выплеснула всю свою враждебность, однако так ничего толком и не сказала. Я задал тебе десяток вопросов, и все еще не имею ни малейшего представления ни о твоей жизни, ни о твоей семье, ни о том, что ты любишь. О тебе хотят знать, Китнисс! - Я не хочу, чтобы они знали. У меня уже отобрали будущее! Я не отдам им своего прошлого! – к сожалению, она права. Её будущее рухнуло, когда она вызвалась добровольцем. Но нельзя же сказать это на интервью. — Тогда ври! Сочини что-нибудь! — Я не умею красиво врать. - Придется научиться. И поскорее. Обаяния в тебе не больше, чем в дохлой рыбе, - на последние Китнисс обиженно отворачивается. Нужно быть немного помягче. - Есть идея! Попробуй сыграть забитую провинциальную девчонку. - Забитую? — повторяет она. — Ну да, изобрази, будто не можешь поверить, что тебе, простой девчушке из Дистрикта-12, так повезло. Ты о таком и не мечтала. Повосторгайся костюмом, который сделал Цинна. Скажи, какие тут все милые, как тебя поразил город. В общем, если не хочешь говорить о себе, то, по крайней мере, сыпь комплиментами. Все время уводит разговор от себя. И захлебывайся от восхищения. Бурные восторги у нее не идут. Пробуем выставить её дерзкой, но с гонором тоже напряженка. Для свирепой она слишком «субтильная». Она не остроумная. Не забавная. Не сексапильная. Не загадочная. К концу консультации она вообще никакая. Я заказываю себе бутылку виски – иначе я просто не выдержу. - Позаигрывай с публикой, дорогуша, неужели дома никогда не флиртовала с мальчиками? – по её свирепому взгляду, я понимаю, что нет, - Конечно, кто захочет общаться с такой особой, как ты, - я задаю ей еще пару вопросов, на которые она вообще отказывается отвечать, - Я сдаюсь, солнышко. Просто отвечай на вопросы и старайся не отравить зрителей своим ядом. Вспылив, Эвердин уходит, по пути сбросив со стола вазу. Вся надежда теперь только на Пита. Я отправляюсь к себе в номер и снова напиваюсь. Крушу мебель, бью об пол пустые бутылки. Вечером, заходит безгласная, но я прогоняю её. Когда я просыпаюсь, голова раскалывается, как будто по ней, не переставая, бьют молотком. Номер все-таки убран, сломанную мебель уже заменили на новую. Заказываю еду в номер, не хочу никого видеть. Тем более, сейчас все, наверняка, заняты подготовкой трибутов к интервью. В 8 вечера, когда до начала интервью остается ровно час, ко мне в номер приходит Порция с костюмом для интервью. - Цинна сказал, чтобы ты надел все элементы костюма, - она расстегивает чехол, очередной шедевр от мастера. - Ладно. У тебя не найдется таблетки от головы? - Сейчас принесу, - девушка выходит из номера и возвращается через пару минут с маленькой белой таблеткой, - Вот, очень сильнодействующее лекарство. - Мне такое и надо. Я выпиваю таблетку, и спустя несколько минут боль мгновенно прекращается. Вот бы достать еще таких чудо-таблеток и взять с собой в Двенадцатый. Приняв душ, побрившись и облачившись в парадный костюм, который слишком роскошен для меня, я иду к лифту, где встречаюсь со всеми остальными. Китнисс выглядит шикарно: платье, целиком покрытое сверкающими самоцветами, при малейшем движении словно охватывает её языками пламени. «Солнышко». Она сейчас, правда, как солнце. Порция и ее команда славно поработали: Пит в черном, расшитом языками пламени костюме выглядит на несколько лет взрослее. Одежда у них с Китнисс разная, но они хорошо смотрятся рядом. Эффи сегодня разоделась в пух и прах. Порция и Цинна одеты просто, но со вкусом. В их нарядах нет такой капитолийской вычурности, как в одеянии Эффи. За сценой, на которой будет проходить интервью, царит хаос. Стилисты других трибутов лихорадочно поправляют костюмы подопечных, кто-то жалуется, что не успел поужинать перед шоу. За 5 минут до начала, трибутов просят пройти на сцену. Эффи желает Китнисс и Питу удачи и идет занимать свое место в зеле. Я подхожу к подопечным сзади и напоминаю: «Не забывайте, вы все еще пара друзей; ведите себя соответственно». Пит мне кивает, а Китнисс, фыркнув, уходит на сцену, не дожидаясь его. Я занимаю свое место рядом с Эффи. Цинна и Порция, вместе с другими стилистами, сидят на первом ряду: камеры будут обращаться к ним всякий раз, когда толпа станет восторженно принимать результаты их труда. Несмотря на вечер, на Круглой площади светлее, чем летним днем. Для особо важных персон амфитеатром установлены кресла. Большой балкон на здании справа занимают распорядители Игр. Почти все остальные балконы оккупировали телевизионщики. Площадь и примыкающие улицы битком забиты народом. В каждом доме и каждом общественном здании по стране работают телевизоры. Не забыт ни один житель Панема, и отключений электричества сегодня не будет. На сцену выскакивает Цезарь Фликермен, ведущий. Он берет интервью у трибутов уже больше сорока лет. Всегда одинаковое лицо, покрытое белым гримом. Одинаковая прическа, только волосы каждый раз нового цвета (когда я был трибутом, волосы у него были ярко-желтые). Тот же костюм — темно-синий, усеянный тысячью крохотных лампочек, мерцающих, будто звезды в полуночном небе. Пустив пару шуточек, чтобы разогреть аудиторию, Цезарь приступает к делу. На середину сцены к нему выходит девушка-трибут из Дистрикта-1; в прозрачном золотистом наряде она выглядит вызывающе. Очевидно, у менторов не было забот с определением подходящего для нее образа: роскошные светлые волосы, изумрудные глаза, высокий рост, изящная фигура делают ее совершенно неотразимой. Таких девушек любят престарелые богатенькие капитолийцы. Каждое интервью длится всего три минуты. По их истечении звенит звонок, и следующий трибут поднимается с места. Надо отдать должное умению Цезаря показать любого трибута в лучшем свете. Он одобрительно кивает, подбадривает робких, смеется над неуклюжими шутками и своей реакцией привлекает внимание даже к слабым ответам. Здоровенный парень из Дистрикта-2 — безжалостная машина для убийства, но напоминает мне меня своей самоуверенностью. Девушка с лисьим лицом из Дистрикта-5 — хитрая и изворотливая. Мальчик из 6-ого путается в своих словах. Очень тихий мальчик-калека из Десятого дистрикта. Подопечная Рубаки, в легком розовом платье с крылышками, порхает к Цезарю. Толпа затихает при виде этого милого создания. Цезарь очень ласков с ней, — поздравляет ее с семеркой, полученной за тренировки, — великолепным результатом для такой крохи. Когда он спрашивает, в чем ее сильная сторона, Рута не задумывается. - Меня очень трудно поймать, — говорит она робко. — А если меня не смогут поймать, то не смогут и убить. Так что не списывайте меня со счетов раньше времени. - Я — никогда в жизни! — ободряюще говорит Цезарь. Цеп, парень из Дистрикта-11, такой же смуглый, как и Рута, однако на этом сходство заканчивается. Он один из здоровяков, около шести с половиной футов ростом, и мускулистый, как бык. Получил от распорядителей десятку, и думаю, ему нетрудно было произвести на них впечатление. Он никак не реагирует на попытки Цезаря его расшевелить и отвечает только «да» или «нет», а то и вовсе молчит. Я бы поставил на его победу. Теперь вызывают Китнисс Эвердин, она встает и бредет в центр сцены, пожимает руку, приветственно протянутую ей Цезарем. Я вижу, как она волнуется, готов поспорить, что она сейчас желает только одного: быстрее сбежать отсюда. — Итак, Китнисс, Капитолий, должно быть, немало отличается от Дистрикта-12. Что тебя больше всего здесь поразило? — спрашивает Цезарь. — Тушеное филе барашка, — выдавливает Китнисс. Цезарь смеется, и вместе с ним несколько человек в зале. — С черносливом? — уточняет Цезарь. Она кивает. — О, я сам уплетаю его за обе щеки. — Он поворачивается боком к зрителям, прикладывает руку к животу и с тревогой спрашивает: — Не заметно? — В ответ раздаются ободряющие возгласы и аплодисменты, - Да, Китнисс, — говорит он доверительным тоном, — когда я увидел тебя на церемонии открытия, у меня буквально остановилось сердце. А что ты подумала, увидев свой костюм? — Вы имеете в виду, после того как я перестала бояться, что сгорю заживо? – вскинув брови, отвечает Китнисс. Она умеет шутить? Не ожидал. Взрыв хохота, неподдельного, со стороны зрителей. — Да, именно, — подтверждает Цезарь. — Подумала, что Цинна замечательный, и это — самый потрясающий костюм из всех, какие я видела. Я просто поверить не могла, что он на мне. И не могу поверить, что сейчас на мне это платье. —девушка восторженно указывает на платье, — Вы только посмотрите! – она встает и начинает медленно кружиться. Поднимает руки вверх и быстро вращается, снова и снова, чтобы юбка развевалась, её охватывают языки пламени. Народ безумствует. Остановившись, она хватается за руку Цезаря. — Не прекращай! — просит он. — Придется. У меня все плывет перед глазами! — хихикает Китнисс, так по-дурацки и ветрено. Цезарь обнимает её рукой: — Не бойся, я тебя держу. Не позволю тебе последовать по стопам твоего ментора. Толпа дружно гикает и улюлюкает, когда камеры выхватывают меня, прославившегося своим нырком головой вниз со сцены во время Жатвы. Я добродушно отмахиваюсь от операторов и показываю на Китнисс. Сегодня все должны запомнить её, а не меня. — Все в полном порядке. Со мной она в безопасности, — уверяет Цезарь зрителей. — А что насчет твоего балла за тренировки? Одиннадцать! Не намекнешь, как тебе удалось получить столько? Чем ты отличилась? Она бросает взгляд на балкон с распорядителями Игр и прикусывает губу. — А-а… все, что я могу сказать… думаю, такое случилось впервые. Все камеры наставлены на распорядителей, которые, давясь от смеха, кивают в знак согласия. — Ты нас мучаешь! — говорит Цезарь так, будто ему и впрямь больно. — Подробности! Подробности! Эвердин поворачивается к балкону. — Мне ведь лучше не рассказывать об этом? Один из мужчин громко кричит: «Нет!» — Спасибо, — говорит Китнисс. — Мне жаль, но ничего не поделаешь. Мой рот на замке. — В таком случае давай вернемся к Жатве, к тому моменту, когда назвали имя твоей сестры, — предлагает Цезарь; его голос стал тише и серьезнее, — и ты объявила себя добровольцем. Ты не могла бы рассказать нам о ней? Нет. Только не этот вопрос. Сейчас Китнисс все испортит. Вопросы о семье раздражили её больше всего. — Ее зовут Прим, ей всего двенадцать. И я люблю ее больше всех на свете, - тихо отвечает она. Ни злости. Ни ярости. Что с ней? — Что она сказала тебе после Жатвы? — спрашивает Цезарь, в абсолютной тишине. Снова слишком личный вопрос, я скрещиваю пальцы на руке. — Она просила меня очень-очень постараться и победить. — И что ты ответила ей? — мягко направляет её Цезарь. — Я поклялась, что постараюсь, - ледяным голосом произносит Китнисс. — Не сомневаюсь, — говорит Цезарь, сжимая ей плечи. Звенит звонок. — Жаль, но наше время закончилось. Удачи тебе, Китнисс Эвердин, трибут из Дистрикта-12. Я облегченно вздыхаю. Все прошло хорошо, даже слишком хорошо. Что случилось с ершистой Китнисс? Никогда бы не сказал, что эта девушка вчера не могла произнести без яда в голосе и двух слов. На сцену вызывают Пита. Я снова напрягаюсь. Питу с ходу удается завоевать зрительские симпатии: из толпы то и дело раздаются крики и смех. На правах сына пекаря он сравнивает трибутов с хлебом из их дистриктов, затем рассказывает забавную историю об опасностях, какие таят в себе капитолийские ванны. «Скажите, я все еще пахну розами?» — спрашивает он Цезаря, и они начинают на пару дурачиться и обнюхивать друг друга, заставляя зрителей покатываться со смеху. И тут Цезарь задает Питу вопрос, без которого не обходится ни одно интервью, есть ли у него девушка. Парень колеблется, неужели он передумал, увидев успех Китнисс, но потом неубедительно качает головой. — Не может быть, чтобы у такого красивого парня не было возлюбленной! Давай же, скажи, как ее зовут! — не отстает Цезарь. Пит вздыхает. — Ну, вообще-то, есть одна девушка… Я люблю ее, сколько себя помню. Только… я уверен, до Жатвы она даже не знала о моем существовании. Из толпы доносятся возгласы понимания и сочувствия. Безответная любовь — ах, как трогательно для капитолийцев. Значит, Пит все-таки сделает это. — У нее есть другой парень? — спрашивает Цезарь. — Не знаю, но многие парни в нее влюблены. — Значит, все, что тебе нужно, — это победа: победи в Играх и возвращайся домой. Тогда она уж точно тебя не отвергнет, — ободряет Цезарь. — К сожалению, не получится. Победа… в моем случае не выход. — Почему нет? — озадаченно спрашивает ведущий. Пит краснеет как рак, у меня учащается пульс, мне кажется, что я сейчас волнуюсь больше него. Запинаясь, он произносит: — Потому что… потому что… мы приехали сюда вместе. Какое-то время камеры еще направлены на опущенные глаза Пита, пока его слова доходят до телевизионщиков. Затем на экране появляется лицо Китнисс, увеличенное в несколько раз, с приоткрытым от неожиданности и возмущения ртом. Её удивление невозможно передать словами! Она бы никогда не смогла настолько правдоподобно сыграть! — Да, вот уж не везет так не везет, — говорит Цезарь, и в его голосе звучит искреннее сострадание. Толпа согласно шумит, несколько человек даже вскрикнули, точно от боли. Сентиментальные капитолийцы повелись на историю о несчастной любви! То, что надо! — Не везет, — соглашается Пит. — О, мы все тебя прекрасно понимаем: трудно не потерять голову от такой прекрасной юной леди. Кстати, она знала о твоих чувствах? Пит качает головой: — До этого момента нет. Щеки Китнисс так пылают, что никто и не подумает усомниться в подлинности всего происходящего. — А неплохо бы вытащить ее снова на середину и послушать, что она на это скажет, как думаете? — обращается Цезарь к публике и получает в ответ одобрительный рокот тысяч голосов. — Сожалею, но правила есть правила, наше с Китнисс время уже потрачено. Что ж, удачи тебе, Пит Мелларк, и, мне кажется, я не ошибусь, если скажу за весь Панем: наши сердца бьются в унисон с твоим. Рев толпы оглушает. Пит своим признанием в любви совершенно затмил всех остальных трибутов. Когда крики наконец смолкают, Пит произносит сдавленным голосом: «Спасибо», — и возвращается на свое место. Играет гимн, все встают. На каждом экране, куда ни глянь, мои ребята, отделенные друг от друга парой футов, непреодолимой пропастью в глазах сердобольных зрителей. Бедные-несчастные подростки! Знали бы они правду! После гимна трибуты выстраиваются перед вестибюлем Тренировочного центра и проходят к лифтам. Китнисс решительно идет, расталкивая людей, в первую приехавшую кабинку. Я спешу за ней, но двери закрываются. Последнее, что я вижу, яростный взгляд Китнисс. Втискиваюсь в следующую кабинку, вместе со мной идут Эффи и наши стилисты. - Почему ребята не дождались нас? – интересуется Порция, - А это признание Пита - я до сих пор в шоке. Когда лифт останавливается у нашего этажа, но двери еще закрыты, я слышу звон бьющегося стекла. Пит был прав: Китнисс его убьет. Мы все выходим из лифта и видим, что Пит лежит на осколках вазона, его ладони кровоточат. — За что? — ошарашено спрашивает он у Китнисс, которая нависла над ним. — Ты не имел права! Не имел права говорить обо мне такое! — кричит она. — Что происходит? — осведомляется Эффи с истерическими нотками в голосе. — Ты упал? — Да. После того, как она меня толкнула, — отвечает Пит, и Эффи с Цинной помогают ему встать. — Ты его толкнула? — зло спрашиваю я, будто бы это не очевидно. Зачем она калечит парня? — Это ведь ты придумал, да? — набрасывается Эвердин на меня. — Выставить меня дурой перед всей страной? — Это моя идея, — говорит Пит, вытаскивая из ладоней впившиеся осколки и кривясь от боли. — Хеймитч мне только помог. — Да, Хеймитч хороший помощник. Для тебя! — Дура! — презрительно бросаю я, неужели она не понимает ничего, — Думаешь, он тебе навредил? Да этот парень подарил тебе то, чего ты сама в жизни бы не добилась! — Из-за него все будут считать меня разнеженной девицей! — Из-за него тебя будут считать обольстительной! И, скажем прямо, на твоем месте я бы тут никакой помощью не брезговал. Ты была привлекательна, как пугало, пока Пит не признался, что «грезит» о тебе. Теперь ты всеобщая любимица. Все только и твердят о несчастных влюбленных из Дистрикта-12. — Мы не несчастные влюбленные! Я хватаю её за плечи и прижимает к стене: — Да какая разница? Это все показуха. Главное — не кто ты есть, а кем тебя видят. Ну что можно было сказать после интервью с тобой? В лучшем случае, что ты довольно милая девочка. Хотя по мне и это уже чудо. Теперь ты покорительница сердец. Ай-ай-ай, мальчишки дома штабелями падают к твоим ногам! Как думаешь, какой образ завоюет тебе больше спонсоров? Она сбрасывает с плеч мои руки и отступает в сторону. Приближается Цинна и кладет руку ей на спину: — Он прав, Китнисс. — Надо было хотя бы предупредить меня, чтобы я не выглядела такой идиоткой, - бормочет она. — Ты отреагировала замечательно, — возражает Порция. — Знай ты обо всем заранее, вышло бы и вполовину не так убедительно. Я тебе поверила, честно. — Она просто переживает из-за своего парня, — ворчит Пит, пиная окровавленный черепок. Неужели у нашей Китнисс есть парень, интересно, он такой же ненормальный, как она? — У меня нет парня! – шипит девушка. — Да мне без разницы, — отвечает Пит. — Но я уверен, у него хватит ума распознать притворство. К тому же ты ведь не говорила, что любишь меня. Так что можешь не волноваться. Всю оставшуюся часть дня никто не говорит про интервью. Мы вообще мало разговариваем. До арены остается все меньше и меньше времени. После ужина Эффи прощается с трибутами, больше ни я, ни она не увидим их. Завтра на рассвете их отвезут на арену. Эффи целует по очереди трибутов в щеку и торопливо убегает. — Будут какие-нибудь советы? — интересуется Пит. Советы-советы..Они снова просят совет. Что я могу им сказать. Сказать сейчас много, все равно, что ничего. — Как только ударят в гонг, скорее уносите ноги. Мясорубка перед Рогом изобилия вам не по зубам. Улепетывайте что есть духу, чем дальше от других, тем лучше, и ищите источник воды. Ясно? — А потом? — спрашивает Китнисс. — А потом постарайтесь выжить, — серьезно отвечаю я. Они только кивают в ответ. Китнисс уходит к себе, а Пит задерживается, чтобы что-то обсудить с Порцией. Я уже держусь за ручку своего номера, когда Пит окликает меня. Я оборачиваюсь, и он крепко обнимает меня. Я растерялся. С чего это такие приступы нежности? - Хеймитч, когда мы попадем на арену, - еле слышно говорит он мне, - Постарайся вытащить Китнисс. Не меня, а её, - я отталкиваю его, но он продолжает, - Обещай мне, что сделаешь это. Считай, что это моя последняя воля. В его голубых глазах столько мольбы, что мой язык произносит сам собой: «Обещаю». Пит кивает мне и уходит. Этот парень задумал вытащить Китнисс с арены ценой собственной жизни, а я пообещал ему помочь. Второй раз в жизни, я дал обещание, о котором буду очень жалеть.