Круги на воде

      Утром в воскресенье с замиранием сердца и ощущением противного холодка под ложечкой я набрала номер мистера Уэсли. Мне надо было сказать, что на следующей неделе на работе я не появлюсь. Как он отреагирует на мой звонок? Что рассказал ему Алекс? И рассказал ли? На всякий случай я приготовилась к тому, что меня сначала обольют помоями, а потом сообщат, что я уволена. Лучше заранее ожидать неблагоприятного поворота событий, чем строить необоснованные иллюзии и получить щелчок по носу. Пока я слушала длинные гудки, решимость моя медленно таяла. Может быть, вообще не стоит звонить? Я уже собиралась смалодушничать и прервать вызов, но тут мой шеф снял трубку. — Алло! Кто это? — Какой же у него скрипучий, как несмазанная телега, голос. Господи, да как присяжные вообще терпят, когда перед ними часами кто-то вот так душераздирающе скрипит? Я бы только из чувства мести выносила бы подзащитным такого адвоката один и тот же вердикт — виновен, виновен, виновен…       Набрав полные легкие воздуха, я выпалила: — Доброе утро, мистер, Уэсли, это Белла. Простите, что беспокою вас в выходной день… — Ничего страшного, Белла, — последовал чопорный ответ, в котором не было никакого удивления или заинтересованности. — Что-то случилось? — Да. Дело в том, что я попала в небольшую автомобильную аварию и сильно повредила лицо. И еще у меня сотрясение мозга. Мой врач настаивает на постельном режиме. Хочу предупредить вас, что завтра не смогу появиться на работе, — зачастила я в трубку. — Я...       Мой собеседник не дал мне договорить. — Очень жаль, что с вами произошла такая неприятность. Всегда говорил, что женщины за рулем — зло. Их нельзя даже близко подпускать к автомобилям ради их же блага. Надеюсь, вы быстро поправитесь. У нас тут тоже небольшие проблемы: на офис в пятницу ночью было совершено разбойное нападение, я уверен, это происки конкурентов. Вы, когда уходили домой, ничего подозрительного не заметили?       «Нет, старая ты кочерыжка, — злобно подумала я, крайне обиженная на его замечание насчет женщин и вождения автомобиля, —ничего такого я не заметила, кроме твоего отвратного сыночка, который совершенно случайно пытался изнасиловать меня на твоем же столе». Но вслух я произнесла совсем другое: — Нет, я, как вы и сказали, сделала копии, отпечатала договор и ушла. Ничего такого я не заметила. — Ясно, — проскрипел мой босс. — Ну, что же… Поправляйтесь и возвращайтесь на работу. — Спасибо, мистер Уэсли, всего хорошего. — До свидания, мисс Свон. — До свидания.       Я нажала на кнопку отбоя. От облегчения, которое нахлынуло на меня, от того, что одной проблемой стало меньше, настроение резко улучшилось. Значит, Алекс в кои-то веки решил применить свою голову по прямому назначению, а не только для того, чтобы в нее пить и закусывать. И предпочел не рассказывать отцу, что же на самом деле произошло в пятницу. Поверил Эмбри. Испугался. Списал всё на происки врагов.       Вот и отлично: и ему ничего теперь не грозит, и я сохранила неплохую работу.       От радости я даже стала напевать что-то себе под нос. И вдруг отчетливо поняла, что рада даже не тому, что не стала безработной, что мне не придется носиться по городу в поисках нового места. Причина моей радости была иной: я больше не боялась Алекса. Страх, который постоянно подтачивал мою нервную систему, — страх издевательств, хамских выходок, опасения стать жертвой мелкого насилия, исчез без следа. Я чувствовала себя в полной безопасности.       Потому что у меня появился защитник. И если потребуется, я вполне могу пригласить еще кого-то из лапушских волков, чтобы посодействовали в решении такой незначительно проблемы, как Алекс. Эти ребята, как говорится, всегда за любой кипиш, кроме необоснованной голодовки.       Я рухнула на диван, улыбаясь от уха до уха. Однако хорошее настроение очень быстро испарилось без следа.       Одна мысль не давала мне покоя, точила меня изнутри: Джейкоб. Еще несколько дней назад мне казалось, что я уже живу на пределах собственных возможностей, настолько нестерпимым было тогда желание, чтобы он был рядом. Еще несколько дней назад мне казалось, что мир без него невыносим.       Еще несколько дней назад...       Теперь я смотрела на мир другими глазами. Мои чувства к нему не исчезли, я любила его, как и прежде. Но режущей боли, разъедавшей меня изнутри, словно ржавчина, больше не было. Наступил покой. Так бывает, когда догорает костер: угли еще тлеют, дунь — и полетят в разные стороны огненные искры, подбрось хвороста — и пламя вспыхнет с новой силой, но без дуновения ветерка они подергиваются серым пеплом. И остывают. А потом приходит смерть.       Ты оставил меня одну, Джейкоб.       Знаю, что в этом есть и моя вина.       Но кто будет разбирать, кто из нас прав, а кто виноват, если мы окончательно потеряем друг друга?

***

      До моего девятнадцатилетия оставалось всего лишь пять дней. С тех пор, как из моей жизни исчез Эдвард, а вместе с ним и сказочные, несбыточные надежды на вампирское бессмертие, меня перестала волновать такая мелочь, как возраст. Скорее, я была даже рада, что ничто в мире, в том числе и моя жизнь, не будет продолжаться вечно.       Я много думала о том, как жила бы, стань я бессмертной. И чем больше я об этом думала, тем больше находила отрицательных моментов в такой вожделенной для многих людей штуке, как бессмертие.       Мысль о том, что мне пришлось бы хоронить своих родителей, стоя возле их гроба во всем великолепии своих восемнадцати лет, вызывала только содрогание. А ведь я, возможно, и вовсе не появилась бы на похоронах Чарли и Рене, ведь в пятьдесят или шестьдесят лет никто не может выглядеть на восемнадцать. Конспирация превыше всего, помните?       Рано или поздно все мои приятели из Ла-Пуш состарились бы и умерли. Эмбри рассказал мне по секрету, что ни один из волков за всю историю стаи еще не прожил больше ста пятидесяти лет. Дольше всех прожил Эфраим Блэк — всего каких-то три человеческих жизни, но и он последовал вслед за своей третьей женой, с которой у него произошло запечатление. Судьба рано или поздно связывала оборотней лапушской стаи с самыми обыкновенными женщинами, и для них начинался обратный отсчет: утратив своих любимых, они, как правило, умирали от тоски и одиночества. Не выдерживало сердце.       Мне сложно было понять такую привязанность волка к одному человеку. Ведь даже самые сильные душевные раны можно исцелить. Но Эмбри сказал тогда: «Импринтинг — сложная штука. Обычный человек, потеряв мужа или жену, со временем успокаивается, отвлекается, начинает жить своей жизнью. Но не оборотень. Представь, что для тебя погасло солнце, и ты обречена до конца своих дней жить в полном мраке и без малейшей надежды вновь обрести свет. Это такая боль и такое отчаяние, что смерть становится избавлением». Да, Джейка и Эмбри тоже не стало бы рано или поздно. От этой мысли меня передернуло.       А что бы делала я? Кочевала бы? Озлобилась? Устала бы от жизни? Интересно, через сколько лет такого существования я стала бы мечтать о смерти? Через сто? А может раньше?       В который раз я поблагодарила судьбу за то, что эта чаша меня миновала. Участь бессмертных вызывала теперь только жалость и сострадание: бедный Эдвард, теперь я понимаю, почему ты отказался сделать меня вампиром. Нарушение естественного течения жизни, наверное, еще сильнее отягощает совесть, чем осознание того, что у тебя нет души. Ведь у бессмертных нет ничего, кроме вечности.       У нас же нет ничего, кроме нашей жизни. Которая тем и хороша, что когда-нибудь закончится.

***

      Всю неделю, что я сидела дома, приводя в порядок свое лицо, Эмбри приходил ко мне в гости по вечерам после своих правовых курсов. Мы подолгу болтали, спорили о чем-то, пили чай, просто проводили вечера в молчании, каждый за своей книгой. С ним было легко и разговаривать и молчать: он курил, разбивая дым рукой, сидя на подоконнике, иногда зачитывал мне вслух небольшие отрывки из учебников, которые читал, а потом долго пытался объяснить мне, что именно его так заинтересовало, и хохотал, видя, что мало что понимаю в прочитанном. Я еще раз убедилась в том, что ему обязательно надо быть юристом: он обладал редким для человека даром видеть проблему сразу с нескольких сторон одновременно и находить самое выгодное и самое изящное решение.       Он постоянно что-то зубрил, а меня просил контролировать, как он усвоил тот или иной вопрос, и вот тут я отыгрывалась на нем по полной, нещадно гоняя в рамках программы и задавая на мой взгляд очень каверзные вопросы. Особенно налегала я на математику и физику. В школе эти предметы были у меня одними из самых любимых, чего нельзя было сказать о моем приятеле: его превращение, ломка характера, проблемы с матерью пришлись как раз на тот момент, когда следовало усиленно грызть гранит науки. В шкуре волка грызть что-нибудь, конечно, не возбранялось. Но объектом для приложения зубов становился далеко не этот пресловутый гранит науки. Поэтому предметы школьной программы усваивались плохо. Я бы даже сказала, что никак не усваивались. Так что пришлось мне стать его репетитором по математике и физике. И вот тут-то и наступал мой черед смеяться мстительным, зловещим смехом, видя, как Эмбри растерянно озирается, пытаясь вспомнить ответ на элементарные с моей точки зрения вопросы.       Иногда я готовила что-нибудь на ужин, иногда он сам приносил что-то из китайского ресторанчика, расположенного недалеко от его школы. Мы даже выходили пройтись, когда в темноте было невозможно разглядеть «неописуемую прелесть» моего лица.       Казалось, мы еще больше сдружились за эти дни. Но ни разу за все это время Эмбри не предпринял попытки взять меня за руку, обнять или сказать что-нибудь, что напомнило бы мне тот субботний вечер, когда он признался мне в любви. В конце концов, я решила, что единожды получив отказ, он, скорее, пойдет на поводу собственной гордости, чем позволит себе навязываться. В конце концов, лучше оставить все так, как есть.       Мои лицемерные попытки убедить себя в том, что меня совершенно к нему не тянет, потерпели крах. Меня, увы, тянуло к нему всё сильнее. Может быть, виной тому был тот самый пресловутый магнетизм зверя, сквозящий в благородной посадке головы, в чеканном профиле, пронизывающий каждый его жест, каждое инстинктивное движение, каждую мимолетную улыбку. А может быть, причиной моей необоримой тяги была всего лишь благодарность за то, что он спас меня однажды и с тех пор не оставлял одну. Ответа на этот вопрос я не знала. Да и не пыталась найти.       Неделя вынужденного безделья пролетела незаметно. В пятницу вечером Эмбри, как обычно после семи, появился на пороге моей квартиры. Я как раз заканчивала готовить, судя по запаху, курица в духовке уже начинала пригорать, поэтому молча показав ему на дверь в холл, мол, давай, проходи, я унеслась в кухню спасать ужин. Эмбри, не обращая внимания на мои жесты, прошел за мной и уселся на стуле, изящно скрестив перед собой вытянутые ноги. Он помолчал, с улыбкой наблюдая за моими манипуляциями — я как раз доставала сковороду с курицей из духовки — и произнес: — Как будем отмечать твой день рождения?       Я уставилась на него в безнадежном отчаянии, чуть не выронив из рук и окончательно не загубив и без того изрядно подпорченный ужин. — Эмбри, нет, только не это! Ну, скажи мне, откуда ты узнал? — Чарли прокололся, — усмехнулся он, а потом спросил удивленно: — Белла, ты что — расстроена?       На лице его читалось такое искреннее изумление, что я чуть не прыснула от смеха. — Ах, да! Ты же не в курсе! Дело в том, что у меня есть одна особенность, объяснить которую я не могу. Я страстно ненавижу свой день рождения, подарки и сюрпризы…. Во всем этом есть что-то… зловещее, — я изо всех сил пыталась подобрать слова, чтобы как можно более доходчиво объяснить, почему мне так не нравится мой день рождения. Даже попыталась жестикулировать. Но понимала, что всё это прозвучало неубедительно. — Зловещее? — Эмбри расхохотался, откинув голову назад. — Что может быть зловещего в дне рождения? — Ничего ты не понимаешь, — слегка обиделась я и начала ожесточенно отскребать намертво присохшую курицу от сковороды. — Для девушки возраст — это вообще тема непростая. — Особенно для такой старушки, как ты, — Эмбри всё еще смеялся.       Я шутливо замахнулась на него вилкой и сказала угрожающе: — Но-но-но, я бы попросила! Какая я тебе старушка? Мне всего лишь девятнадцать! — Так много? — брови Эмбри удивленно взлетели вверх. — Ну, ты попал, — прошипела я, изображая ярость, и швырнула в него вилкой. Разумеется, мой приятель поймал вилку в нескольких сантиметрах от своего лица. А потом аккуратно положил ее на стол перед собой. Такие фокусы я уже видела, так что даже успела к ним привыкнуть. — Беллз, не надо так разбрасываться столовыми приборами, — с усмешкой сказал Эмбри. — Они нам еще пригодятся, когда мы будем есть это чудесное.. эээ... животное? Он указал пальцем на «шедевр» моего кулинарного творчества. — Вообще-то, это птица. То есть была когда-то птицей. Хотя, наверное, уже не важно, — я расстроено вздохнула. — Есть это всё равно нельзя. Одни угли остались. Сегодня явно не мой день. — Не грусти, — сказал Эмбри, улыбаясь. — Приготовим бутерброды, с голоду точно не умрем.       С сожалением на лице отправив курицу в мусорное ведро, я быстро нарезала хлеб, колбасу и сыр, и мы принялись за еду. Не дожидаясь, пока я прожую, Эмбри сказал: — Я хочу завтра пригласить тебя на ужин. Ты как?       Говорить с полным ртом я не могла, но отчаянно замотала головой. — Это что — отказ что ли? — Эмбри деланно нахмурился. — Да, — я кивнула. — Эмб, не обижайся, но я терпеть не могу рестораны. — Белла, — хихикнул Эмбри, — а я зову тебя не в ресторан. — Да? — я удивленно уставилась на него. — А куда же? — Вообще-то я хотел пригласить тебя в гости. А приготовлю я что-нибудь сам. Постараюсь тебя не отравить. Ну, что скажешь? — Планов у меня на завтра нет никаких. От Чарли мне лучше держаться подальше, потому что лицо еще не совсем зажило, так что для него я буду продолжать болеть, — я заговорщицки подмигнула. — В общем, всё складывается в пользу твоего предложения. — Вот и отлично, — улыбнулся Эмбри. — Завтра зайду за тобой в семь и пойдем ужинать ко мне. Клянусь обойтись без зловещих сюрпризов. И обещаю не напоминать о твоем возрасте! Он картинно пожал плечами, понурился и горестно вздохнул. — Ну, хватит уже! — засмеялась я и шутливо растрепала его шевелюру. — Верно, — кивнул Эмбри и резко сменил тон: — Кстати, ты не могла бы мне подробнее объяснить еще раз теорию электромагнитных излучений? Сегодня на занятиях эту тему проходили, а я — дуб дубом. Сижу, ничего не соображаю, на меня уже даже коситься начали. Что на уроке побывал, что радио послушал…       Эмбри говорил, словно извиняясь, и изредка поглядывал на меня исподлобья. — Конечно, давай разбираться. Чем смогу — помогу, — я показала ему язык. Он улыбнулся в ответ такой благодарной улыбкой, что у меня стало тепло на душе.       Пока я мыла посуду, Эмбри принес свою сумку с учебниками, и мы углубились в изучение электромагнитных излучений.

***

      Ровно в семь вечера раздался звонок в дверь. На пороге стоял Эмбри, держа в руке розу ярко-алого цвета на длинном стебле. На фоне его белоснежного свитера она смотрелась как свежее кровавое пятно. В смоляных прядях его длинных волос, переливаясь в свете тусклой коридорной лампочки, блестели капли дождя. — Привет, Белла, с днем рождения!       Он вошел, как-то сразу, неуловимо для моего взгляда оказавшись рядом со мной и обдав меня запахом дождя и свежести, наклонился и поцеловал меня в щеку. Потом немного отстранился, глядя на меня сияющими глазами, и протянул мне цветок. — Это тебе. Сгодится в качестве зловещего сюрприза?       Эмбри беззвучно рассмеялся и подмигнул мне. — Спасибо, Эмб, — сказала я растроганно. — Мне уже давно никто не дарил цветы. Честно сказать, мне вообще никто никогда не дарил цветы. Странно, правда? — Это легко исправить, — он слегка пожал плечами. — Хочешь, я иногда буду дарить тебе цветы? Просто так? — Хочу, — шутливо кивнула я. — Вот и договорились. — На лице его, как обычно, была бесстрастная маска, так что я даже не могла понять, шутит он, или всерьез собирается приносить мне по букету в неделю. — Так что, идем? У меня всё готово. — Ага, только цветок в вазу поставлю, и пойдем.       Эмбри отвесил мне шутливый поклон, щелкнув каблуками, и галантно подставил свернутую калачиком руку. Я в ответ присела в реверансе, взяла его под руку, и мы, смеясь, отправились в гости к Эмбри, чтобы там отпраздновать мое девятнадцатилетие.