Круги на воде

      На следующий день я улетела к матери в Финикс. Когда шасси самолета оторвались от взлетной полосы, мне стало значительно легче. Я улетала на юг, в Аризону, оставляя позади все, к чему успела привязаться, и всех, кого любила: Эмбри, отца, квилетскую стаю, Джейкоба Блэка, Эдварда Каллена, сумрачное небо над Форксом и вечный, непрекращающийся дождь. Через несколько часов меня встретит мама. Может быть, я наконец-то смогу выплакаться. Может быть, она снимет с моих плеч неожиданно свалившуюся на них тяжесть… Может быть, она сумеет помочь. Хотя бы немного.       После моего рассказа о том, что произошло, Чарли долго о чем-то разговаривал с Рене по телефону, изредка поглядывая на меня остановившимся взглядом. В глазах его снова была такая боль, что мне невольно хотелось как-то утешить его, сказать, что всё еще будет хорошо. Но у меня на это просто не было сил. Я не вслушивалась в их разговор, мне было всё равно. Я сидела в полном отупении, глядя в одну точку, не замечая день за окном или все еще ночь, не обращая внимания на голод и жажду, на боль, которая становилась все нестерпимее.       Как он мог поступить так со мной?       Неужели это запечатление?       Если это правда, я потеряю его навсегда.       Впрочем, я УЖЕ потеряла его навсегда.       Эмбри звонил Чарли на домашний телефон каждые пятнадцать минут. Еще по дороге я выключила свой сотовый и выбросила сим-карту в окно, разрывая последнюю связь со своей предыдущей жизнью. Чарли спокойно и сухо отвечал, что не знает, где я, а если бы и знал, не сказал бы. Потому что я сама принимаю решения: раз решила, что всё кончено, значит, так оно и есть. Последний звонок от Эмбри раздался уже под утро. Я не спала, тупо рассматривая узор на обоях, держа в руке стакан воды, который мне принес отец.       Чарли вошел в комнату с трубкой в руке и тихо, почти заискивающе сказал: — Беллз… Может быть, ты всё-таки поговоришь с ним? — Нет, — я покачала головой. — Дочка, не стоит рубить вот так, с плеча… — начал Чарли, но осекся, глядя на мое безжизненное лицо. — Просто поговори с ним… — Нет, — еще раз сказала я. — Белла, мне показалось… ну... что он плачет…       Сердце мое дрогнуло, забилось в неровном ритме, а потом в памяти вновь возникло лицо той девушки, ее полный любви взгляд и руки Эмбри, сжимающие ее хрупкие плечи. Всё мгновенно стало как прежде. Меня вновь окружала непроницаемая тьма. Он плачет. Пусть плачет. Это хорошо, что хоть кто-то из нас может плакать. — Я не буду с ним разговаривать, папа. Он знал, на что шел. Раз не побоялся меня потерять, значит, не так уж я ценна для него. — Белла, не делай из мухи слона! Я уверен, что он смог бы всё объяснить… — Папа, он мне врал. Всё это время он врал, — безжизненный голос, ничего не значащие слова, пустота… Пустота. Глоток воздуха. Выдох. — Папа, я беременна. — Что? Ты — что? — тупо переспросил Чарли и, помолчав немного, присел на край моей кровати. — Ну ничего себе…       От неожиданности он растерял остатки самообладания, ухватился пятерней за свою некогда пышную шевелюру, наморщил лоб, прикидывая что-то в уме. Лицо его было растерянным, как у ребенка, который потерялся на большой, многолюдной ярмарке. — И что ты будешь делать? — Оставлю ребенка. Он же не виноват в том, что его мать наивная идиотка, а отец — негодяй.       Чарли встал с кровати, подошел ко мне и, присев рядом на корточки, погладил меня по руке. От его сочувствия мне будто бы стало теплее. — Ты не права, дочка, Эмбри не негодяй, — прошептал он, не глядя на меня. — Но ребенок и впрямь ни в чем не виноват. Завтра ты летишь к маме, она сказала, что они с Филом купили домик в небольшом городишке недалеко от Финикса. На старость, так сказать. Если хочешь, можешь пока пожить там.       «Да, — подумала я, — Эмбри не негодяй. Скорее всего, это просто запечатление, папочка. А если это так, то мне лучше исчезнуть навсегда. Что я и делаю. Не хочу быть такой, как Леа. Ловить на себе сочувственные взгляды и слушать перешептывания. Не хочу». — Хорошо, — сказала я, — поживу. Папа, — тут я посмотрела на него умоляюще, — только, пожалуйста, никому не говори, куда я уехала. Никому. Ни Билли, ни Сэму, ни Эмили. Они скажут Эмбри. А я не хочу больше видеть его, пусть устраивает свою жизнь без меня. — Я не скажу, Белла, но ты не права… Он отец и имеет право общаться со своим ребенком. — Он никогда не узнает о том, что у него вообще есть ребенок. Этот ребенок — мой. — Ты несправедлива, Беллз. — Может быть. Но так будет лучше для них обоих. Договорились? — Договорились. — И вот еще что, пап… — Да? — Ты можешь сказать о том, где я, только одному человеку. — Кому же? — отец удивленно приподнял брови. — Джейкобу Блэку. Если, конечно, его это будет интересовать.       Чарли посмотрел на меня сочувственно и кивнул. А большего мне было и не нужно.

***

      Когда я была совсем маленькая, моя бабуля рассказывала мне о Боге. Она говорила, что он любит нас всех, иначе зачем бы ему было отдавать свою жизнь за ничтожное человечество? Мое богатое детское воображение рисовало оборванного мужчину с черными спутанными волосами и окровавленным лицом, несущего под палящими лучами солнца тяжеленный крест по бесконечной дороге в гору. И я тоже была в этом виновата, потому что он умирал и из-за меня. От безысходности, чувства вины и боли я плакала по ночам, а взрослые не могли понять, отчего я плачу. Объяснить, что так завораживало меня в воображаемой картине казни Христа, я не умела: мне не хватало слов.       А еще бабуля говорила, что я должна слушаться взрослых и быть хорошей девочкой, потому что все плохие люди после смерти попадают в ад. "Что такое ад?" — спрашивала я, глядя на нее расширенными от страха глазами. "Ад — это вечный огонь, в котором мучаются грешники", — говорила она. "А попасть туда можно, только если умрешь?" — внутренне сжимаясь, интересовалась я. "Да", — отвечала бабушка. И я успокаивалась. По крайней мере, сейчас мне это не грозило, потому что умирать я не собиралась. Бабуля ошиблась.       Для того, чтобы попасть в ад, умирать не обязательно.       Там можно оказаться и при жизни.       А еще в аду нет никакого огня. Там холодно. Очень холодно. В аду царит вечный, нескончаемый январь, пробирает до костей ледяной ветер, обрывая куски кожи с костей, а ты истончаешься и гаснешь под его порывами, от которых нет спасения.       Нет в аду огня, бабуля.       Я в аду. И я замерзаю.

***

      Рене встретила меня в аэропорту и бросилась бы мне на шею с радостными криками, но, увидев мое застывшее лицо, осеклась и просто молча обняла меня и, как тяжело больную, повела под руку к машине, где ждал нас Фил. Всю дорогу мы молчали: даже Фил, который отличался добродушным нравом и непомерной говорливостью, не знал, как себя вести со мной. Рене сидела рядом и сжимала мою ледяную руку в своих. «Всё будет хорошо, — прошептала она, — вот увидишь, всё будет замечательно». Мне хотелось ей верить, до боли, до одури хотелось ей верить, но я не могла разрушить непробиваемую корку льда, сковавшую мое сердце. Пока не могла.       Финикс встретил меня одуряющей жарой, дул перенасыщенный влагой ветер, который не приносил никакого облегчения. А я сидела в машине и постоянно ощущала внутри себя твердый ледяной комок, который невозможно было растопить даже самыми теплыми лучами ласкового солнышка. Это было невыносимо.       Мне предстояло идти дальше, жить дальше, что-то делать, с кем-то общаться. И никогда больше не видеть любимого лица. Мне предстояло прожить эту жизнь без него. Долгие часы, дни, месяцы, годы. Впереди была бесконечная жизнь и бесконечная мука. От этой мысли на меня наваливалось такое отчаяние, что не хотелось жить. Не хотелось ничего. Любые прикосновения, любые слова, проплывающий за окном машины южный пейзаж, загорелые лица — всё это причиняло боль, как будто кто-то со сладострастным садистским удовольствием ковырял в моей ране тупым ножом. Резал на части мое и без того разорванное сердце.       Мама смотрела на меня полными слез глазами. Я ободряюще похлопала ее по коленке и улыбнулась только краешками губ. — Мама. — Да, дочка? — Прости меня, — прошептала я. — За что, дочка? — За то, что приползла к тебе зализывать раны. За то, что я сейчас в таком состоянии. А ты вынуждена на это смотреть. Но я возьму себя в руки. Потерпи, пожалуйста. Я смогу. Обещаю. — Прекрати, Белла, девочка моя. К кому ты еще можешь пойти, как не к своей матери? Перестань, — прошептала она. Голос ее дрожал от подступающих слез. — Всё равно прости, — сказала я и уткнулась лицом в теплое материнское плечо. Рене обняла меня, привлекла к себе и поцеловала в лоб. — Ну-ну, будет тебе… Всё образуется, вот увидишь. Всё проходит. Просто придется потерпеть.       Я вздохнула, мне хотелось плакать, но слез не было. Возможно, если бы я заплакала, стало бы легче, но из глаз моих не пролилось ни слезинки. Я прямо физически ощущала, как сердце одевается в каменную броню — прочную, как алмаз, непробиваемую, как закаленная сталь: если любовь причиняет такую боль, пусть тогда в моей жизни лучше не будет никакой любви. Перед глазами то и дело возникало удрученное, замученное лицо отца, его неловкое движение рукой: он попытался помахать мне, когда я проходила паспортный контроль. Сердце мое сжималось от нехорошего предчувствия: на секунду показалось, что я больше никогда его не увижу. Всё-таки я пария. Вечно от меня одни неприятности: то депрессия после ухода Эдварда, то тоска по исчезнувшему Джейкобу, то теперь это… У меня замечательные родители. И почему постоянно не хватает времени, чтобы это оценить? Чтобы элементарно сказать спасибо? Это теперь с высоты прожитых лет я могу объективно оценивать события того страшного декабря, но тогда я не понимала, каких воистину титанических усилий стоило моим родителям держать себя в руках, собирая мою разбитую жизнь по кусочкам.       Спустя месяцы после того Рождества, отец рассказал, что когда приехал из аэропорта домой, находясь в паршивейшем настроении, на ступенях его дома сидел Эмбри. Он преградил ему дорогу, сказал, что никуда не уйдет отсюда, пока не узнает, где я и что со мной. А в глазах его при этом была такая бездонная черная пустота, что Чарли даже поначалу испугался: не наложил бы парень на себя руки. Но, тем не менее, Эмбри тогда ничего не добился. Он просидел на крыльце до позднего вечера, пока не пришли Сэм и Пол и не увели его. В течение долгих недель квилеты по очереди ходили к Чарли, пытаясь выяснить, где я и почему ушла. Представляю, каких усилий стоило Чарли ничего им не сказать. «Белла сказала, что решила начать новую жизнь, — твердил он как заведенный. — Я ей обещал, что ничего не скажу. И я не скажу». «Почему она так поступила, мистер Свон? — спрашивал Эмбри. — Просто скажите, почему? У нее есть кто-то? Другой мужчина?» «Тебе виднее, парень, почему она так поступила, — вот и всё, что ответил отец. — А теперь иди, нам с тобой не о чем больше говорить». «Вы жестоки, мистер Свон, — сказал Эмбри. — Я просто хочу поговорить с ней. Она нужна мне». «Значит, думай, как ее вернуть. Но мой тебе совет: забудь. От этого и тебе, и ей будет только лучше». Услышав это, Эмбри затрясся от ярости и набросился бы на отца, не будь рядом Квила и Джареда. Те очень вовремя схватили Эмбри в охапку и, бросая на отца сочувственные взгляды, утащили его прочь.       Обо всем этом я узнала гораздо позже, когда уже могла думать об Эмбри без душевного надрыва. А сейчас даже мысль о нем причиняла почти физическую боль.       Господи, если ты есть, помоги, мысленно умоляла я. Избавь меня от этой боли. Ты же знаешь, как страшно в одиночестве тащить свой крест все выше и выше в гору, зная, что там тебя ждет только смерть.       Вытащи меня из этого ада.       Потому что я замерзаю.