Круги на воде

— Джейкоб Блэк, берете ли вы присутствующую здесь Изабеллу Свон в свои законные супруги, клянетесь ли вы любить ее в горе и в радости, в богатстве и в бедности, в болезни и здравии, пока смерть не разлучит вас?       Священник, маленький, сгорбленный, сухопарый старичок в черной сутане, произносил традиционные клятвы сухим, надтреснутым голосом. В небольшой церкви, расположенной на окраине Сан Лейкс, мы были вдвоем: я и Джейкоб. В храме царил прохладный полумрак, и только золотистые пылинки танцевали в разноцветных столбах солнечного света, проникавшего в зал через мозаичные панно, вставленные в проемы стрельчатых окон. — Да, — сказал Джейкоб тихо.       Священник повернулся ко мне. — Изабелла Свон, берете ли вы присутствующего здесь Джейкоба Блэка в свои законные супруги, клянетесь ли вы любить его в горе и в радости, в богатстве и в бедности, в болезни и здравии, пока смерть не разлучит вас? — Да, — ответила я, глядя в глаза Джейка. — Объявляю вас мужем и женой, — торжественно произнес священник и закрыл потрепанный требник. — Можете поцеловать невесту.       Джейк секунду помедлил в нерешительности, потом слегка наклонил голову ко мне. Наши лица были так близко, он держал мои руки в своих, я чувствовала, что пальцы его едва заметно дрожат. Он стоял, смотрел на меня и всё никак не мог отважиться на этот наш первый, настоящий поцелуй. Священник тихо кашлянул, видя его замешательство, и я решила взять инициативу в свои руки. Положила руки ему на плечи и, приподнявшись на цыпочки, прижалась губами к его губам. Джейкоб обхватил меня руками за талию и легонько прижал к себе. После поцелуя он немного отстранился. Глаза его сияли, и от их тепла понемногу плавился тот комок льда, в который превратилась моя душа.       Когда-то давно, в другой жизни, я должна была стать миссис Колл. Боже мой, кажется, что это было тысячу лет назад. Теперь той девушки, утопавшей в наивных мечтах, больше не существовало на свете. Нет, и никогда не было Изабеллы Колл, ее место заняла Белла Блэк: мертвая женщина с сердцем, покрытым коркой льда. А рядом со мной, в храме, стоял тот, кому я никогда не пожелала бы в качестве жены такую как я. Мой единственный лучший друг Джейкоб Блэк. Мы произнесли вслух клятвы верности: слова, которые до нас веками произносили влюбленные пары, в волнении стоя у алтаря. Которые кто-то будет произносить после того, когда от нас с ним не останется даже пыли.       Пока смерть не разлучит нас.       Единственное, что было правдой в тот момент. Ради меня он отказался от бессмертия, ради него я отказалась от самой себя. Неравноценные уступки, неравноценный обмен. Бракосочетание живого мужчины с женщиной, в которой больше не было жизни. Надеюсь, он простит меня, потому что он сам этого хотел. А я буду стараться. И, может быть, я смогу ожить в его руках. Я буду стараться. Ради Энтони и Эрики. И ради Джейкоба Блэка. Раз мне не позволили умереть в прошлый раз, значит, я еще для чего-то нужна на этом свете.       Прости, Эмбри, подумалось мне. Прости.       Церемония закончилась.       Джейкоб взял меня за руку, и мы пошли к выходу из храма навстречу нашей новой жизни.

***

      Брат и сестра. Мои дети. Тони и Эрика.       Они были совершенно разными с самых первых минут своей жизни. Я знала это, хотя мне не посчастливилось увидеть их сразу после рождения. Когда сошла с их личиков краснота и отечность новорожденных, стало заметно, что Тони действительно чем-то отдаленно напоминает Джейкоба, его мордашка была такой же широкоскулой, с заостренным подбородком и глубоко посаженными черными как угольки глазами. Его с самых первых минут отличало почти олимпийское спокойствие: он никогда не кричал попусту, только в случае крайней необходимости, зря не капризничал, старался не привлекать к себе внимания. Но только если рядом кто-то был: мой сын обещал стать не переносящим одиночества молчуном. Он совершенно не переносил пустоты, отсутствия людей, тишины. Достаточно было поставить креслице, в котором он лежал, в кухне, где я занималась домашними делами, и о нем можно было забыть: он тихо рассматривал меня, потолок, стены, играл с подвешенными у него под носом погремушками, пытался сказать мне что-то на своем, одному ему понятном языке. Стоило оставить его одного в детской, он сразу же принимался плакать и делал это настолько душераздирающе, что у Джейка никогда не хватало силы воли, чтобы не обращать на это внимания.       А Эрика пошла вся в отца. Я имею в виду, в своего родного отца. В Эмбри. Каждый раз, когда я смотрела на это одновременно и знакомое, и в то же время незнакомое лицо, осколок льда в моем сердце начинал шевелиться, старые раны вскрывались и кровоточили. Боль моя никуда не делась, никуда не ушла, она просто затаилась на время, как опасная ядовитая змея под корягой, настороженная, готовая к броску. Эрика была похожа на Эмбри. Со временем она должна была стать просто невероятной красавицей. От меня ей не досталось ничего: она была — воплощенное изящество, как миниатюрная статуэтка ангела. И одновременно вылитый отец. Когда определился цвет и разрез ее глаз, я была несколько обескуражена — почему-то мне казалось, что глаза у моих детей будут карие. Но глаза у Эрики оказались изумрудно-зелеными, того редкого глубокого и насыщенного цвета, который вызывает сомнение в его натуральности. Чуть раскосые, в обрамлении длинных, пушистых ресниц глаза эти на маленьком смуглом личике девочки завораживали, надолго приковывали взгляд, вызывали восхищение и какой-то безотчетный страх, причем не у меня одной. Джейк как-то сказал, что глаза у нее и страшные и прекрасные одновременно, как у ведьмы. После чего мы с ним поругались — меня почему-то задело сравнение моей дочки с ведьмой — и целый вечер дулись друг на друга, пока Джейк, будучи существом миролюбивым и незлопамятным, сам не подошел ко мне мириться.       Однако, несмотря на легкую обиду за такое сравнение, в глубине души я была с ним согласна: насыщенная зелень глаз девочки наводила мысли о кипящих зельях, творимых в тишине древних чащоб заклинаниях. И вообще о всякой чертовщине. Клянусь, я бы не верила во всю эту мистическую чушь, если бы не была женой самого настоящего оборотня. Но так как в доме моем постоянно обитал настоящий волк, глаза дочери не могли не вызывать во мне настороженности. Кто же знает, кем она станет в будущем? Вдруг придется однажды стащить ее с любимой метлы и запретить полеты на шабаши в качестве наказания за плохие оценки по физике?       В отличие от своего брата Эрика капризничать любила, она оглашала жутким ревом окрестности каждый раз, когда что-то делалось не по ее желанию. В результате мне пришлось постоянно носить ее на руках, она категорически не признавала никаких колясок, кресел, кроваток и прочих унижающих ее достоинство предметов. Она желала сидеть на руках, снисходительно поглядывая в мою сторону. На руках — и точка. И я подчинялась, потому что истерики у нее были такими бурными и такими тяжелыми, что было проще потакать ее желаниям, чем настаивать на своем. Себе дороже.       Джейкоб и Тони полюбили друг друга с первого дня жизни моего сына. С той самой минуты, когда я лежала в реанимации, а Джейк сидел напротив стеклянного бокса и смотрел на лица наших новорожденных детей. Тони сразу запал ему в душу. Может быть, потому что был таким же доброжелательным и открытым, как Джейк? А может быть тем, что был так беззащитен и уязвим. Я не знала.       Иногда поздно вечером, когда я, смертельно устав за день, мешком валилась в кровать, он подолгу просиживал возле кроватки Тони и о чем-то рассказывал ему и Эрике, если те бодрствовали, или просто смотрел на спокойное личико Тони с приоткрытым ртом, когда тот спал. Их было просто не оторвать друг от друга. Мне сразу стало ясно, что я никогда не найду с сыном такого взаимопонимания, как Джейкоб. Эрику он побаивался, а она, в свою очередь, не признавала вообще ничьего общества, мне казалось, что и мной она просто пользуется, потому что у нее нет иного выбора.       Из Джейкоба получился отличный отец. Ему ничего не стоило не спать несколько ночей подряд, когда кто-то из детей болел, он с удовольствием играл с Тони по вечерам, купал его в ванной, смеялся до слез, когда обнаружил, что дети, оказывается, могут плавать. Иногда они даже засыпали на коврике перед телевизором: Джейкоб на спине, а Тони на животике у него на широченной обнаженной груди. Я, скрывая усмешку, поглядывала на эту уморительную картину: огромный, мускулистый мужчина и крохотный шестимесячный мальчик больше похожий на котенка в сравнении с этой великолепной грудой мышц. При этом я искренне не понимала, как Тони может спать под богатырский храп Джейка? Ведь стены же трясутся. Тем не менее, он спал.       Несмотря на то, что мы были женаты, Джейкоб ни разу за все это время не попытался предъявить на меня какие-то права. Мне казалось, что данная составляющая жизни супружеской пары не особенно волновала его из-за вечной усталости и недосыпания, от необходимости работать по шесть, а иногда и по семь дней в неделю, чтобы в семье водились хотя бы какие-нибудь деньги.       Но я, как обычно, заблуждалась. Просто он не хотел принуждать меня. Он по-настоящему любил меня и терпеливо ждал, когда я приду сама.

***

      В тот вечер Эрика чувствовала себя плохо, долго плакала, и мы с Джейком по очереди носили ее на руках, пытаясь успокоить. Когда она наконец уснула, я, совершенно обессиленная, с гудящими от напряжения плечами и ноющими от постоянного хождения ногами, налила себе и Джейкобу по чашке чаю и рухнула на стул в кухне. Джейкоб всё не шел. Просидев полчаса, тупо уставившись в одну точку, так и не притронувшись к остывшему чаю, я пошла посмотреть, куда запропастился мой новоиспеченный супруг.       Дверь в детскую была приоткрыта, и в узкую щель просачивался теплый, приглушенный свет ночника. Джейк сидел на стуле возле кроватки, где спали двойнята, и задумчиво смотрел на расслабленное личико Тони, положив подбородок на лежащие на деревянных перильцах колыбельки руки. Я на цыпочках подошла к нему, погладила по затылку, прошептала: — Ты как? Всё хорошо? — Да, солнышко, — Джейк повернулся ко мне и улыбнулся своей неподражаемой улыбкой. — Устал? — От чего? — Эрика довольно тяжелая, не находишь? — Ага. Ужас, — серьезно кивнул он, — целых семь с половиной килограммов. Прям все руки оттянула, наверное, теперь они вообще отнимутся, — Джейкоб трагически посмотрел на свои ладони, потом беззвучно хмыкнул и добавил: — Я ее веса вообще не замечаю, Беллз. Если ты уже забыла, кто я такой, могу напомнить… — Ну-ну, напомни, — усмехнулась я, — а я завтра же попрошу, чтобы тебе будку во дворе сколотили. И посажу тебя на цепь. — Но даже на цепи я буду охранять твой покой и сон, моя Белла, — Джейк отвесил мне шутливый поклон. Правда, глаза его оставались печальными и какими-то отрешенными. — Почему ты не пришел чай пить? — спросила я. — Эрика ворочалась и сопела, я решил задержаться, вдруг опять проснется. Да засмотрелся на Тони, — сказал Джейкоб, слегка смутившись. А потом прибавил: — Хотел бы я, чтобы он был моим сыном. Настоящим… Ты понимаешь?       В носу у меня защипало. На глаза навернулись слезы. Какой же он всё-таки еще ребенок, добрый, наивный большой ребенок. У меня от нежности и необъяснимой жалости защемило сердце. — Он и так твой сын, Джейк, — произнесла я, — а Эрика — твоя дочь. — Конечно-конечно. Пока это так. Но рано или поздно придется им всё рассказать, Белла. Это же нечестно по отношению к ним. И к Эмбри.       Зачем? Зачем он снова и снова произносит это имя? Он ведь прекрасно понимает, что слышать его невыносимо. Джейк печально смотрел, как изменяется мое лицо, а потом будто прочел мои мысли и продолжил: — Я знаю, что причиняю тебе боль, вспоминая брата, но Белла… Прости, он тоже должен когда-то узнать, что у него есть дети. Он же не подлец, зачем ты так с ним? К чему эта жестокость? — Я не знаю, — бессильно сказала я.       Джейк протянул руку, обхватил меня за талию и привлек к себе, уткнулся лбом в мое плечо. — Как я был счастлив, когда ты согласилась стать моей женой. Дурак я, наивный дурак. Мне казалось — вот она, сбылась моя мечта. Ты наконец-то будешь принадлежать мне, вся, без остатка. А вышло всё не так. Ты по-прежнему мне не принадлежишь. Каждый раз я смотрю на тебя и вижу: ты не здесь, ты где-то далеко отсюда. Я понятия не имел, как мне будет трудно. И как будет трудно тебе, Белла. Ты не любишь меня… — Джейк, — прервала я его, — я… — Не перебивай меня, Беллз, не надо. Я же не слепой. Ты меня не любишь, ты согласилась на всё это от отчаяния и одиночества. Пойми, я и не смел надеяться на то, что ситуация вдруг волшебным образом изменится. Просто мне начинает казаться, что ты никогда не полюбишь меня. И от этого мне так больно…       В его низком, хрипловатом голосе прозвучали отголоски моей собственной муки — муки человека, знающего, что он нелюбим. — Джейк, ты — лучшее, что могло случиться со мной в моей жизни, — как можно убедительнее сказала я. — Я твоя жена, они — твои дети. И пусть кто-нибудь посмеет сказать, что это не так. Я ему собственноручно выцарапаю глаза.       Джейк тихо рассмеялся и посмотрел на меня снизу вверх. — Хотел бы я на это посмотреть… — А если ты продолжишь думать, что я отношусь к тебе как-то иначе, я выцарапаю глаза тебе. Ну, чтобы у тебя был более веский повод для депрессии.       Джейк только улыбнулся в ответ на эти шутливые угрозы. Моя рука лежала на его обнаженном плече, пальцы безотчетно поглаживали великолепную смуглую кожу, на ощупь напоминавшую атласную ткань. Эта безотчетная ласка вдруг стала более настойчивой, осознанной, приобрела совершенно определенный смысл. Джейкоб медленно поднялся, не отрывая от меня взгляда, в его черных глазах по-прежнему была какая-то непонятная грусть. Рука моя скользнула по его груди, другой рукой я обхватила его за талию, провела кончиками пальцев вдоль позвоночника и сильно сжала ладонь, царапнув его спину. Джейк судорожно вздохнул и зарылся лицом в мои волосы. — Белла, что ты делаешь? — тихо прошептал он. — Пытаюсь быть убедительной, — ответила я, легко касаясь губами горячей кожи на его груди.       Чуть подрагивающими пальцами Джейкоб принялся расстегивать пуговицу за пуговицей на моей домашней рубашке. Он раздевал меня медленно, он уже не боялся, что я его остановлю. А я и не собиралась его останавливать. Рано или поздно это должно было произойти между нами. Так почему бы не сейчас?       Наконец рубашка упала на пол, к моим ногам. Запрокинув голову, почти как девушка, которую целовал Эмбри на заснеженной улице Порт-Анджелеса в тот день, когда навсегда ушла из мира Изабелла Колл, я смотрела на Джейкоба. Я была близка к отчаянию, понимая, что страстно желаю видеть на его месте другого человека. Но его четко очерченные губы были так близко и так похожи были на губы Эмбри, что у меня закружилась голова. Сердце отсчитывало уходящие в вечность секунды, которые вдруг понеслись бешеным галопом. Медленно, как во сне, наши губы соприкоснулись.       Джейкоб, мой Джейкоб. Вспоминая сейчас все те бесценные минуты своей жизни, которые я провела с тобой, я точно знаю: ты ждал меня, ты мечтал обо мне, и в этих мечтах ты наверняка обладал мной сотни раз. — Люблю тебя, — шептал, задыхаясь, Джейкоб между поцелуями, — радость моя… Мое счастье… Белла…       Не отрываясь друг от друга, не размыкая объятий, мы потихоньку выбрались из детской и опустились прямо на ковер возле двери, потому что у нас не осталось ни сил, ни желания идти куда-то, думать о чем-то, кроме того, что происходило сейчас между нами. Изо всех сил цепляясь за широкие плечи Джейкоба так, что пальцы мои оставляли на его коже багровые полосы, двигаясь в заданном им ритме, я прижимала его к себе, кусая губы почти до крови, сдерживаясь, чтобы не закричать. Желание полностью раствориться в этих руках захлестнуло меня с такой силой, что я забыла обо всем, отдаваясь сводящему с ума порыву: в эти бесконечно короткие секунды я не видела и не хотела никого, кроме него. Я почти поверила, что могла бы полюбить его. Именно его — Джейкоба Блэка.       Уткнувшись лицом в мое плечо, Джейк тяжело, сквозь зубы дышал, и его дыхание жгло меня, как открытое пламя. Лишь на миг он остановился, приподнял голову, нависая надо мной всем телом, и посмотрел на меня затуманенным взглядом. В котором я не увидела ничего, кроме любви и безумного, сумасшедшего счастья. — Не останавливайся, — прошептала я, — пожалуйста… — Я люблю тебя, — прошептал он.       И не осталось ничего больше, кроме маленького дома в небольшом городе, падающей на пол коридора теплой полоски света от ночника и нашего бесконечного и такого короткого безумия.