Глава 19
10 августа 2014 г., 08:22
Когда проходят годы, всё больше убеждаешься в том, что нет ничего, что невозможно было бы пережить. Прошлое остается в прошлом. И боль постепенно проходит, утихая. Полуразмытые призраки минувших событий лишь иногда тревожат по ночам в безумных, фантастических снах, оставляющих на утро привкус чего-то недопонятого и какую-то тихую тоску по тому, что уже не повторится.
Говорят, в нашей памяти, как в бездонном, безразмерном хранилище, записана каждая секунда каждого прожитого нами дня, и при желании любое воспоминание можно извлечь из этих темных глубин и вытащить наружу, потянув за уголок. Как тонкий шелковый шарф из-под груды грязного белья. Врачи-психиатры на сеансах гипноза занимаются именно этим. А в обычной жизни память наша изменчива, непостоянна, и, оглядываясь назад сквозь призму прожитых лет, иногда начинаешь искренне недоумевать: а что же, что именно так волновало меня тогда? А, главное, почему?
Память тускнеет, как золото, покрывающееся от долгой носки сеточкой царапин. И очень жаль, что невозможно надолго сохранить свежесть и остроту воспоминаний и ощущений: они истончаются, гаснут, превращаясь в блеклые картинки. Когда непосредственно переживаешь сильный эмоциональный накал, кажется, что вот уж это-то событие ты точно будешь помнить всегда во всей его прелести новизны. А потом проходит время, и ты забываешь.
Всё проходит, и это пройдет.
Мне казалось, что я не придет тот день, когда я смогу вспоминать Эмбри без душевного надрыва. От упоминания одного его имени сердце падало и начинало бешено колотиться где-то в затылке, и кусок льда, к существованию которого я уже привыкла, тихо шевелился внутри меня. Я однажды читала, что есть на свете люди, раненые осколком снаряда. Иногда такие осколки начинают двигаться где-то под кожей, причиняя невыносимую боль.
Имя Эмбри, само его существование, его роль в моей жизни стали для меня таким осколком: после разрыва с ним я навсегда перестала быть нормальным человеком. Я могла бы сравнить себя с вазой, которая всё еще сохраняет товарный вид, но по одной стеночке уже протянулась едва заметная коварная трещинка, и достаточно лишь легкого толчка извне, чтобы эта вроде бы целая ваза разлетелась на тысячи мелких кусочков.
Но проходили годы, и сердце билось всё ровнее и ровнее.
Рассыпаться мне не давал Джейкоб. Но даже он был не властен над моими снами, возвращавшими мне мое прошлое, которое я так хотела забыть.
Которое я так не хотела забывать.
В ту ночь мне приснился Эмбри, такой, каким он был десять лет назад, в пору нашей беспечной юности. Он шел мне навстречу с обычным слегка высокомерным выражением хмуроватого лица по залитой солнцем улице какого-то незнакомого города, возвышаясь на голову над суетливой толпой, спешащей куда-то по своим делам. На развевающихся прядях его волос играли теплые солнечные блики. Слабый теплый ветерок доносил откуда-то запах цветущей липы, нагретой на солнце пыли и соленую прохладу с океана. Мир был прекрасен, как бывает он прекрасен в самый разгар ослепительного южного лета.
А я стояла среди бегущих куда-то людей, лица которых сливались в один сплошной неразличимый калейдоскоп, и смотрела, как идет ко мне Эмбри. Смотрела на эту сводящую с ума грацию хищника, на утонченные черты любимого лица, на загорелые руки и плечи, обтянутые черной футболкой, пытаясь навсегда запомнить мельчайшую черточку, каждое неуловимое движение. Всем своим существом я рвалась к нему, но не могла двинуться с места.
Наконец он подошел ко мне вплотную, и я, как в омут, бросилась в его объятия. Вокруг меня сомкнулось кольцо горячих рук, надежнее которых нет и не было на всем белом свете, и Эмбри, склонив голову, зарылся лицом в мои волосы, прижимаясь ко мне всем телом.
Мы стояли так, как однажды под проливным дождем в тот незабываемый день, когда он предложил мне стать его женой, и не говорили ни слова. Задыхаясь от счастья, я вновь ощущала запах его кожи, давно позабытый, выброшенный из истерзанной памяти на веки вечные, слышала стук его сердца, который как метроном отсчитывал уходящие в вечность секунды моей жизни. Я сходила с ума и погружалась в пучины этого безумия с улыбкой на губах.
А потом он слегка отстранил меня, я ощутила прикосновение его изящных ладоней к своим плечам. В глазах его, полускрытых тяжелыми веками, затаилась черная тоска, бесконечное, сводящее с ума ожидание заледеневшего в одиночестве сердца.
И нахлынуло ощущение действительности и отдалось во всем теле почти физической болью.
Нет этого города с залитыми солнцем улицами.
Нет больше Эмбри.
И нет больше любви и прощения для меня.
***
От настойчивого стука в дверь я проснулась и села на диване. С недавних пор я спала в холле, так было проще и удобнее: и до двери недалеко, и до кухни, и никто незамеченным мимо не пройдет. Мельком взглянув на часы, я удивилась спросонья: шесть утра. Кто это может быть? Сет, Квил и Джейкоб должны были вернуться из очередного патруля только через полтора часа, где-то к этому же времени из Ла-Пуш должны были приехать Леа Клируотер, Пол и Джаред. Тони и Эрика вместе с Клэр спали наверху, Эмили и Сэм сегодня ночевали у себя вместе с детьми. На улице было мрачно, но хмурый рассвет уже занимался над Форксом. Я слышала, как шумит за окнами ветер. Где-то недалеко, взревывая мотором, проехал грузовик. Стук в дверь повторился. Сердце у меня ухнуло куда-то в пропасть, я почувствовала подступающую панику: Господи! Что-то случилось с кем-то из волков! Стоп! — одернула я сама себя. Белла, стареешь, детка. Голова с утра уже не варит так, как раньше, усмехнулась я, хватит себя накручивать, всё в порядке, никто из них точно не стал бы мирно стучаться в дверь, если бы случилось несчастье. Вломились бы так, что тут ни одной двери на петлях не осталось бы. Отбросив в сторону плед и вскочив на ноги, я, зябко ежась от утренней прохлады, судорожно натянула на себя лежащую рядом с кроватью футболку, джинсы и стремглав побежала открывать дверь. Споткнувшись о валяющиеся прямо посреди прихожей чьи-то поношенные кроссовки пятидесятого размера, я в сердцах выругалась. Не дом, а базар какой-то, ей-богу! — Кто там? — спросила я хриплым ото сна голосом. Прозвучало это не особенно любезно, но мне было не до пиетета: шесть утра всё-таки. Тот, кто ломится в двери чужого дома в такой час, должен быть морально готов к тому, что его могут и послать. Далеко и надолго. — Здравствуйте, — отозвался приятных женский голос из-за двери, — простите ради бога, что так рано! Меня зовут Даниэла. Могу я видеть Изабеллу Блэк? — Я не знаю никакой Даниэлы, — отвечала я так же через дверь. В свете последних событий эта девушка могла оказаться кем угодно. Впрочем, если бы она была именно той, кого я опасалась, двери бы ее не удержали. А я уже простилась бы с жизнью еще пять минут назад. — Что вам нужно? — Мне нужна Изабелла Блэк, — повторила незнакомка. — Это вы? Тогда вы, должно быть, помните Эмбри Колла? На мгновение сердце мое остановилось, невыносимо сдавило грудную клетку. Точно старею. Вот и сердечко уже стало барахлить. Эмбри? Причем здесь Эмбри и какая-то Даниэла, которая приехала неизвестно откуда в шесть утра? Надо открыть. Неуверенными дрожащими пальцами я взялась за холодную никелированную ручку двери и потянула ее на себя, ожидая подвоха. Ничего страшного не произошло. В комнату ворвался поток влажного холодного воздуха, напоенного ароматом дождя, палой листвы, хвои и осеннего леса. На крыльце стояла довольно высокая девушка лет двадцати семи с длинными, собранными в хвост на затылке черными волосами и утонченным, как у мифического эльфа, фарфоровым личиком, которое я не могла рассмотреть в подробностях, потому что скрывала его тень, отбрасываемая плафоном висящего над входом фонаря. Сначала в утреннем полумраке мне показалось, что волосы ее умело промелированы хорошим парикмахером, но потом я поняла: то, что я приняла за мелирование, на самом деле — седина. Незнакомка была самым обычным человеком, не вампиром, как я опасалась, ее огромные черные глаза смотрели на меня с интересом и небольшой долей удивления и какого-то странного участия. И удивление и участие неприятно кольнули меня, откуда бы им взяться, если видит она меня впервые? Хотя она показалась мне смутно знакомой, я не придала этому значения. — Я Белла Блэк. И я отлично помню Эмбри Колла. А кто вы? И что с Эмбри? — сказала я, глядя на нее в упор и внутренне удивляясь, что мне удалось так легко произнести это имя. Целых два раза! Можно гордиться собой… — Могу я войти? — спросила она неуверенно и смущенно улыбнулась. — У меня к вам не очень короткий разговор, и не хотелось бы стоять здесь. Холодно. Но если вы возражаете, можно поговорить и тут. Она поежилась, зябко обхватив себя за плечи, прикрытые лишь тонкой курточкой из какого-то эластичного черного материала. Мда, оделась девочка явно не по сезону. Или ни разу не бывала в нашем дружелюбном гостеприимном Форксе в октябре. — Да-да, конечно, — спохватилась я, — проходите. Даниэла тихонько разулась и прошла вслед за мной в кухню, пристроившись на краешке стула. Я щелкнула выключателем. Даниэла смущенно кашлянула. — Кофе будете? — спросила я, все еще не глядя на нее. — Да, если можно, — ответила она. — Я рано выехала, чтобы добраться сюда. Поэтому от чашки кофе не откажусь. — Чему обязана столь ранним визитом? — спросила я, нарочно используя эту общепринятую высокопарную формулу, одновременно насыпая растворимый кофе по чашкам, и повернулась к столу, чтобы поставить чашку перед незваной гостьей. — Вам с сахаром или?.. Фразу я не закончила, потому что в этот момент я наконец рассмотрела Даниэлу при свете яркой лампочки. Земля моментально ушла из-под ног, чашки чуть было не упали на пол. Меня качнуло. — Что с вами? — спросила Даниэла. — Вам плохо? Мне не было ни плохо, ни хорошо. Мне было никак, я словно повисла в безвоздушном пространстве, а грудь второй раз за это утро сдавило, будто в тисках. По венам вновь заструился знакомый холод, как в тот день, когда я осталась совсем одна под порывами ледяного январского ветра. В моем личном аду. Это была она. Та самая девушка с заснеженной улицы Порт-Анджелеса, которую целовал Эмбри. Десять лет назад. Призрак моей прошлой жизни. Мое проклятие. Собрав всю волю в кулак, я поставила перед ней чашку, залила коричневый порошок кипятком и продолжила с того места, на котором остановилась: — Вам с сахаром, Даниэла? — Нет, спасибо, — покачала головой, — просто черный. Закончив все приготовления, я уселась напротив нее, обхватив кружку с дымящимся напитком ледяными пальцами. — Какое у вас ко мне дело? И причем тут Эмбри Колл? — Знаете… — начала она. — Простите, а можно я закурю, я вижу у вас тут пепельница… — Курите, ради бога. И я с вами, если не возражаете… — сказала я, вынимая сигарету из пачки. Мы практически синхронно щелкнули зажигалками и выпустили дым. Я смотрела, как она курит, держа сигарету в тонких дрожащих пальцах, и не могла понять, что же привело ее ко мне. Ведь если всё то, о чем я знала, правда, Эмбри сейчас должен был быть с ней. И счастлив. Наконец моя гостья собралась с духом, руки ее перестали дрожать, а на лице появилось какое-то подобие уверенности. — Я долго колебалась, прежде чем отправиться сюда, Белла, — начала она, — и по собственной воле я бы к вам не приехала. Ни за что бы не приехала. Но он попросил меня. А я всегда беспрекословно выполняла всё, о чем он меня просил. Идиотка. Даниэла горестно вздохнула: — Эмбри я знала с детства. Уж не знаю, рассказывал ли он вам историю моего чудесного спасения, которым я обязана его бабушке… — Так это были вы! — воскликнула я, вспомнив рассказ Эмбри о девочке, от которой отказались врачи и которую спасла его знахарка-бабка. — Вы — дочь давней подруги семьи Мелинды! — Это я, — тихо сказала она, — а мама умерла. Правда, к делу это не имеет никакого отношения. — Соболезную. — Ничего, я уже привыкла. На чем я остановилась? Ах, да! С того самого момента, как я пришла в себя в реанимационной палате, и врачи удостоверились, что жизни моей больше ничего не угрожает, моя мама стала общаться с миссис Колл. Они были настоящими подругами. После выписки из больницы я познакомилась с Эмбри. Мы жили тогда в резервации мака, видите ли, у меня тоже есть индейские корни, мой отец был из племени мака. Но я, отвлеклась, простите… Даниэла достала еще одну сигарету из пачки и прикурила ее от еще не затушенного окурка первой. На несколько секунд она задумалась, а потом продолжила: — Мне кажется, я любила его всегда. Он был самым добрым, самым умным, самым красивым, самым замечательным человеком на всем белом свете. Я просто с ума по нему сходила, не представляла своей жизни без него. Вздрагивала от звука голоса, искала глазами его лицо в толпе, даже зная, что его там быть не может. Когда они переехали в резервацию Ла-Пуш, у меня было такое чувство, что мир мой рухнул, потому что я больше не могла видеться с ним. А потом мы с мамой уехали в Порт-Анджелес. Эмбри иногда приезжал к нам, просто в гости, повидаться. Сама я в Ла-Пуш никогда не была, мама не пускала, опасаясь за мое здоровье. Поэтому эти встречи становились для меня праздником. Я жила от одного его приезда до другого, считая дни, нервничая, продумывая, как я буду одета, что мы будем делать. Это было похоже на манию, на душевную болезнь. Словно избавив от одного тяжкого недуга, господь сразу же послал мне другой, еще более смертельный. Однажды, когда он уже переехал в Порт-Анджелес и поселился временно в пустующей квартире, принадлежавшей моей матери, я призналась ему, что люблю его, и каково же было мое разочарование, когда он мягко, но твердо дал мне понять, что не любил и никогда не полюбит меня. Ты чудесная девушка, Даниэла, сказал он мне тогда, я горжусь тем, что ты обратила на меня внимание, но, прости, я люблю другого человека. Другим человеком были вы, Изабелла. Молча слушая, как изливает передо мной душу эта малознакомая женщина, я постепенно начинала понимать, что не было никакого запечатления, что Эмбри принадлежал только мне одной. А я сама, вот этими руками разрушила свою жизнь и вот этими ногами втоптала ее обломки в прах. И горечь разочарования затопила мое и без того измученное сердце. А Даниэла между тем продолжала: — Обида была так сильна, что я наивно, по-детски решила отомстить ему. Решила заставить его увидеть во мне женщину, тем более, я была в курсе, что он далеко не праведник. И однажды вечером я пришла к нему якобы на чашку кофе, разыграла какую-то сценку и в итоге осталась до утра. Я не осуждаю его сейчас, и вы тоже не осуждайте. Если женщина так открыто предлагает себя, вряд ли у большинства мужчин найдется достаточно силы воли, чтобы отказаться. Глупая избалованная девчонка! Я вообразила себе, что теперь, после того, как между нами что-то произошло, он, наконец, оценит меня, полюбит, и мы будем жить долго и счастливо и умрем в один день. Но не тут-то было. Эмбри любил только вас, думал только о вас. Он откровенно признался мне, что между нами больше ничего не будет, но когда я продолжила ходить за ним, он просто стал меня избегать. Я знала, что он подолгу наблюдал за вами, когда вы сидели в кафе возле того дома, где вы жили, помните? Я помнила. Я и сейчас почувствовала аромат свежей выпечки, который всегда витал в воздухе той замечательной кафешки, и свежие булочки с изюмом по утрам, и на удивление неплохой кофе, который там варили. — Я знала об этом, потому что он следил за вами, а я следила за ним. Бродила вокруг да около, не решаясь приблизиться к вам. Я вас ненавидела, Изабелла, не могла понять, что он нашел в вас, ведь я намного красивее. Глупо, правда? В один прекрасный день, кажется, это было накануне Рождества, он вычислил меня, остановил на улице и попросил, чтобы я оставила его в покое. Он сказал, что вы собираетесь пожениться, и был при этом так счастлив. Это было ужасно… Даниэла запнулась и помотала головой, отгоняя жуткие воспоминания. Лицо ее исказилось на секунду, глаза наполнились слезами, но она овладела собой, и эти непрошенные слезы так и не пролились. Я же тупо смотрела в одну точку, внутренне холодея от осознания чудовищности совершенной мною ошибки. Мир мой рушился на глазах, мой уютный мирок, который я создала себе после разрыва с Эмбри. Некого было винить, потому что единственным виновным во всей этой истории человеком была я. Эмбри был несчастен из-за меня, из-за моей гордыни и нетерпимости. Джейкоб был несчастен, потому что у меня не хватило мужества отказаться от него и позволить ему идти своей дорогой. Я была несчастна, потому что любила одного и не любила другого. И эта странная девушка, выворачивавшая себя передо мной наизнанку, тоже была несчастна. Из-за меня. Размеренный голос Даниэлы прервал мои размышления: — Прямо там, на улице, я плакала и тихо умоляла его остаться со мной. О, это было такое унижение! Я готова была валяться у него в ногах. Хотя уже видела, что это бесполезно. И тогда я попросила его поцеловать меня. На прощание. Я до сих пор помню тот его поцелуй. В тот вечер я вернулась домой и обнаружила в своих волосах вот это, — тут Даниэла показала пальцем на несколько широких седых прядей в угольно-черной шевелюре. Она прикрыла глаза, а потом невесело рассмеялась сквозь слезы. — Он пришел ко мне на следующий день утром и сказал, что вы его бросили. Уехали, оставив какую-то идиотскую записку. Впервые в жизни я видела такое отчаяние и такую боль. Я возненавидела вас еще сильнее, потому что вы посмели оттолкнуть того, кто был смыслом моей жизни. Эмбри подолгу исчезал куда-то, потом возвращался, становясь всё больше похожим на призрак. Он ездил сюда, в Форкс, к вашему отцу, умоляя его рассказать, куда вы уехали. Мне пришлось даже увезти его как-то раз… Но это неважно. Потом он исчез надолго, его не было несколько недель. А вернулся уже совершенно другим человеком. Знаете, есть такие фонарики, у которых внутри горит свечка? До этой поездки свечка еще горела. А после нее — остался только фонарик, свечки больше не было. Он сказал, что у него есть ко мне одна просьба, я пообещала, что выполню ее. Но прежде, чем я это сделаю, ответьте мне на один вопрос. Почему вы бросили его? Ведь вы его любите! Вижу, что любите до сих пор… — Я увидела вас в тот день на улице, случайно, — тихо ответила я, — и не смогла смириться с такой чудовищной ложью. Поэтому и сбежала. Когда поняла, что ошиблась, было уже поздно что-то менять… — Понятно… — тихо сказала гостья. — Вот и еще одна вещь, которую я не прощу себе никогда… Она начала судорожно рыться в своей сумке, а потом достала оттуда запечатанный конверт, заботливо завернутый в полиэтиленовый пакет. — Вот, — сказала она, протягивая мне письмо, — это вам… Он оставил, перед тем как уехать, вместе с запиской, в которой просил меня передать это вам, если вы когда-нибудь вернетесь в Форкс. Десять лет прошло. Вы вернулись. И я исполняю его просьбу. Нетвердой рукой я приняла конверт, положила его перед собой на стол, не решаясь открыть. А потом посмотрела на Даниэлу и спросила равнодушно: — Вы меня по-прежнему ненавидите? — Нет. После того, как я потеряла Эмбри, я утратила способность как любить, так и ненавидеть. Когда-то я думала, что убью вас, если встречу. Теперь мне всё равно, — она тихо вздохнула. — Читайте же… читайте… Если хотите, я уйду. — Нет-нет, — я схватила ее за лежащую на столе руку, мне показалось, что у меня не хватит духу открыть этот конверт в одиночестве, — останьтесь, пожалуйста. Мне страшно читать это одной. И скажите, вы не знаете, куда он уехал? — Увы, — улыбнулась она только краешками губ, — не знаю. Может быть, он вообще уехал из страны. В любом случае, с тех пор я больше его не видела. Негнущимися пальцами я достала пожелтевший конверт из пакета. На титульной стороне маленького бумажного прямоугольничка, на котором теперь сосредоточилась вся моя жизнь, было написано знакомой рукой: «Изабелле Блэк». Дьявол! Я поняла, что именно не давало мне покоя в течение всего нашего разговора с Даниэлой: она назвала меня Изабеллой Блэк. И письмо это было адресовано не Изабелле Свон, а Изабелле Блэк. Откуда мог Эмбри узнать, что я вышла замуж за Джейкоба? Ответ был простым и понятным до идиотизма. Он нашел меня. Нашел. И, вероятнее всего, решил, что ушла я от него именно из-за того, что любила Джейкоба Блэка. Ложная гордость и слепота — вот два чувства, которые могут разрушить любую жизнь. Ложная гордость и слепота… Я глубоко вздохнула, надорвала конверт, вытащила оттуда листок бумаги, исписанный знакомым почерком, и начала читать. «Изабелла», так начиналось письмо Эмбри. Это сухое, официальное обращение по имени, которое я не любила, неприятно и больно кольнуло. Видимо, Эмбри писал это письмо на последнем градусе бешенства, иначе не стал бы обращаться ко мне так. А может быть, его разочарование во мне было столь велико, что иные обращения были просто неуместны. «Я долго сомневался, стоит ли вообще писать тебе. Не было никакой уверенности, что ты когда-нибудь прочтешь мою писанину. А потом я подумал: а почему бы и нет? Не важно, будет ли у тебя возможность прочитать, главное, чтобы и я тоже попытался понять, что же произошло между нами. И почему ты ушла. Чтобы суметь простить тебя и себя заодно за те ошибки, которые нам не удалось предотвратить. Совсем недавно, когда я не мог спать и ночами бродил по лесу в волчьем обличье (да, пришлось отступить от принципов, но, увы, боль была слишком невыносима для моего человеческого сердца), я вдруг понял, что мы с тобой никогда не разговаривали о наших чувствах. Всё было само собой разумеющимся. И я, наивный придурок, почему-то уверился, что хорошо знаю тебя. За это и расплачиваюсь сейчас. Ты полна сюрпризов, Белла. Ты, наверное, не помнишь нашу первую встречу. Было очень холодно, я, Джейкоб и Квил бродили по пляжу после учебы, когда Джейк заметил ваш фургон, стоящий на берегу. Твои одноклассники катались на досках, а ты сидела в машине, укутавшись в плед. И не обратила на меня никакого внимания: да и кто бы обратил? Семнадцатилетний застенчивый подросток-индеец вряд ли мог бы заинтересовать такую исключительную девушку. Ты тогда была по уши увлечена тем лощеным вампирчиком, Калленом, а уж ему-то я точно не мог составить достойной конкуренции. Впрочем, я отвлекся. Глядя на тебя, Изабелла, я понял, что пропал. Знаешь, есть такое книжное выражение «потерять голову», оно всегда казалось мне слишком надуманным и несколько фальшивым. После нашей встречи там, на пляже, я в полной мере осознал, что потерять голову можно. Это было безумие, Белла, сумасшествие чистой воды. Днем и ночью я видел только тебя, думал только о тебе, готов был видеть тебя в каждой встречной девушке. Я помешался. Так бывает. С самого начала Джейкоб знал о том, что я люблю тебя. И как сильно я тебя люблю. Между нами состоялся долгий, довольно неприятный разговор, который я тут приводить не намерен. В конце концов, мы решили, что ты должна будешь выбрать сама. А потом Джейк исчез. Надолго. Я подумал, что он ушел, чтобы оставить тебя со мной, и принял его исчезновение как сигнал к действию. Подло с моей стороны, я знаю, но я должен был хотя бы попытаться заполучить женщину, которая стала смыслом всей моей безумной и бессмысленной жизни. Каково же было мое удивление, когда ты ответила на мои чувства. «Невозможно противиться такой преданности и обожанию» — помнишь? Это Джейкоб сказал тебе однажды, когда ты спросила про Эмили Янг и Сэма, а я извлек это из его воспоминаний, из нашего общего сознания и не смог забыть. Потому что точнее не скажешь. Мое безумие обрело плоть и кровь, и этой плотью и кровью стала ты, Изабелла. Сходя с ума, я всё время видел перед собой твое лицо, знал, что ты моя, и это было такое счастье, что мне казалось, сердце мое не выдержит. У меня просто не было повода заподозрить тебя в неискренности: во всем, что ты делала, ты была так естественна, так непосредственна и так прекрасна… Нисколько не кривя душой, скажу, что все те несколько месяцев, что мы провели вместе, я был самым счастливым человеком на свете. Я бы ни на секунду не отпускал тебя от себя, будь моя воля. А потом ты ушла. Вернувшись домой, я обнаружил на столе записку. Сейчас я пытаюсь вспомнить, что чувствовал тогда, и не могу. После этого вечера в памяти — черный провал. Наверное, он останется навсегда: сработали защитные механизмы мозга, если бы я всё помнил, то точно рехнулся бы. Обещая себе, что не стану тебя искать, я стремился к противоположному. Желание отыскать тебя и понять, почему ты меня бросила, стало моей навязчивой идеей. Я метался, как сумасшедший, по Ла-Пуш, Форксу, Порт-Анджелесу, даже Сиэтлу. Тогда же я в первый и последний раз в этой жизни заплакал: от отчаяния, беспомощности, которая сводила меня с ума, и от осознания собственного одиночества. Рядом были какие-то люди, кто-то произносил слова утешения, но всё это больше не имело для меня никакого смысла. Не спрашивай, какими путями мне удалось выяснить, куда ты уехала. Это не имеет значения теперь. Значение имели две простые вещи: когда я нашел тебя, рядом с тобой был Джейкоб Блэк, а ты ждала ребенка. Вы оба выглядели такими счастливыми, такими довольными жизнью, что мне показалось кощунственным вклиниваться в вашу идиллию. Я оказался третьим лишним. Понимаешь, я так и не решился подойти к тебе. Не решился поговорить. Поставить точку в этой нереальной истории любви простой девушки и оборотня. Кто знает, может быть, настанет время, когда я буду горько об этом сожалеть. Пока же вместо сожаления только боль и разочарование. Нет-нет, я ни в чем тебя не обвиняю, в действительности я никогда всерьез не верил, что ты могла бы полюбить меня так, как я любил тебя. Просто потому, что это невозможно. Белла, я уезжаю. Надеюсь, что навсегда. Письмо оставляю Даниэле, хотя прекрасно понимаю, что она в свете некоторых событий может и вовсе не выполнить мою просьбу. Что ж, пусть будет так. Перестать любить тебя я не смогу, увы, от меня здесь мало что зависит. Но ты знай: я от всей души желаю, чтобы ты была счастлива в той жизни, которую выбрала себе сама, чтобы ты ни на секунду не пожалела о сделанном тобою выборе. Тем более, что выбор по-настоящему достойный. Я постараюсь научиться жить без тебя, получится ли, нет ли — не знаю. И если случится так, что ты уйдешь из этого мира раньше меня, я ни на минуту не задержусь здесь. Потому что оборвутся те нити, которые держат меня на этой земле. Я люблю тебя. Прощай. Эмбри». Когда строки, наконец, закончились, я в растерянности еще раз перевернула листок, мне хотелось читать дальше, но дальше ничего не было. По лицу непрерывным потоком текли слезы, затуманивая четкие очертания предметов, заставляя строки сливаться в сплошные черные полоски. Наяву я не плакала уже давно, лишь иногда, по утрам, я могла проснуться с ощущением, что плакала во сне. Словами, написанными много лет назад, Эмбри словно острым скальпелем вскрыл затянувшиеся уже раны. И вдруг оказалось, что под тоненькой розовой кожицей зарубцевавшихся ран вовсе не здоровая ткань, а всё те же гнойные нарывы, которые уже не вычистить и не вылечить даже самому искусному хирургу. Я была обречена жить с этими нарывами в душе и терпеть эту боль. Винить было некого, потому что кругом виновата была только я одна. Даниэла сидела молча, глядя на меня с терпеливым сочувствием. За всё то время, что я читала эти строки, она ни разу не шелохнулась, давая мне возможность побыть наедине с голосом Эмбри, который как десять лет назад, шептал мне слова любви. Мертвыми пальцами я вновь сложила листок вчетверо, вложила его в конверт, уставилась в пустоту невидящими глазами. Потом вскочила, подошла к окну, трясущимися руками прикурила очередную сигарету, затянулась едким дымом, от которого уже тошнило. Распахнула окно настежь, потому что мне показалось, что в комнате не хватает кислорода. Впрочем, в кухне было так накурено, что хоть топор вешай. — Когда я ушла от Эмбри, — сказала я, глядя в окно на постепенно светлеющую кромку леса. Почему-то мне захотелось быть с этой женщиной откровенной до конца, — я была беременна. У меня двойняшки, Даниэла, сын и дочь. Никто, кроме Джейкоба, моего покойного теперь отца и матери не знает, чьи на самом деле это дети. Он увидел меня там, в Сан Лейкс, куда я сбежала от него, беременную. И Джейкоба рядом со мной. Наивный мальчишка! Естественно, он решил, что я ушла от него к Джейку, вероломно бросила его ради какой-то прихоти… После рождения детей я была на грани жизни и смерти, Джейк удержал меня на краю. Он так просил, чтобы я стала его женой, что у меня не было сил сопротивляться. Боже мой, — мой голос перешел на шепот, — боже мой… Как же жестоко мы ошиблись. Я в нем, он во мне… Бедный мой Эмбри, бедный мой Джейк… Даниэла за моей спиной тихо всхлипнула. Повернувшись к ней, я увидела, что она плачет, спрятав лицо в ладонях, как плачут дети, не в силах справиться с навалившимися на них проблемами. — Я так виновата перед вами, Белла, — простонала она, когда слезы иссякли. — Я себя ненавижу за это. Никогда себе не прощу своего эгоизма и своей глупости… — Перестаньте, Даниэла, — сказала я твердо. — Теперь уже ничего не исправить, остается только жить дальше так, как получается. Нам некого винить, кроме самих себя. Спасибо вам, что вы всё-таки нашли в себе силы приехать и привезти мне это письмо. Со стороны Эмбри было крайне жестоко заставлять вас исполнять такие поручения. — Нет-нет, — пролепетала она, — всё в порядке. Так много лет прошло с тех пор, что уже ни злости, ни ненависти, ни любви — ничего не осталось. Просто я подумала, что мне станет легче после разговора с вами. — И что? Стало? — Увы, — Даниэла слабо улыбнулась, — нет… Стало еще тяжелее. Раньше мне казалось, что это касается только меня и Эмбри, что вы — просто взбалмошная дамочка, которая крутила с ним роман, а потом бросила, потому что появились перспективы поинтереснее. Теперь же я вижу, что вы действительно всё это время любили его. Я испортила жизнь Эмбри, вам, вашим детям и себе до кучи. Надеюсь, вы простите меня когда-нибудь. — Вот только не надо о детях! Дети не в курсе, у них замечательный отец, которых любит их. Я счастливая женщина, Даниэла, поверьте, — ответила я, улыбнувшись. — На мою долю дважды выпала такая любовь, которую редко кому удается найти. Вот только Эмбри… — Да, — эхом отозвалась Даниэла, — вот только Эмбри... Имя моего любимого оборотня прозвучало в предрассветных сумерках как имя человека, которого никогда не существовало ни в моей жизни, ни в жизни этой посторонней женщины. — Боже, — простонала я, закусив губу от отчаяния, — как бы мне хотелось узнать, где он… Я так скучаю по нему, Даниэла… Так скучаю. Всё бы отдала за одну только встречу с ним. Она не успела ответить мне, потому что с улицы раздались оживленные голоса. С дозора возвращались Джейк, Сет и Квил, что-то горячо обсуждая. Даниэла буквально вжалась в стул, на котором сидела. По лицу ее было видно, что ей прямо сейчас на месте хотелось бы провалиться сквозь землю, только бы ни с кем не встречаться и не объяснять, кто она такая и что здесь делает. — Привет, Беллз, — сделал мне ручкой Сет, первым появляясь на пороге. — Ни фига себе ты тут накурила! Дымоган-то какой! Фууу! Говорю же тебе, бросай, пока не поздно, мы теперь все задохнемся и… Ой, здрасьте… — он увидел Даниэлу и смущенно умолк. — Кто это к нам пожаловал? Следом появились Квил и Джейкоб, всё еще что-то горячо обсуждая. Судя по обрывкам разговора, ночка выдалась не из легких, кажется, кого-то из вампиров всё-таки удалось изловить и обезвредить. И парням не терпелось поделиться новостями с Леа, Сэмом, Полом и Джаредом. Даниэла втянула голову в плечи, проигнорировав вопрос Сета, покраснев от смущения, которое было вполне понятно: трое огромных полуголых мужиков с утра пораньше — зрелище, конечно, очаровательное, но только для привычных глаз. Я-то уже успела подзабыть, какое впечатление производят оборотни, когда вот так вот разгуливают в одних шортах. А Даниэла явно была шокирована таким обилием голых мужских тел. Да еще и не самого последнего разбора. — Тсс… парни, у нас тут гости, — громко сказал Сет. Квил и Джейк тут же умолкли и одновременно уставились на Даниэлу. Квил сдержанно кивнул и тут же вышел, скорее всего, проведать, как там его обожаемая Клэр. Я протянула руку Джейкобу, ожидая, что он подойдет ко мне и обнимет, как всегда по утрам. Но с ним явно творилось что-то неладное. В мою сторону он даже не посмотрел, всё его внимание приковало к себе точеное, как у мифического эльфа, лицо Даниэлы. Он словно окаменел, руки бессильно опустились по швам и отчетливо задрожали. Джейкоб бессильно опустился на стул напротив Даниэлы, будто ноги его не держали. И всё смотрел на нее, смотрел, смотрел… Как Пол на Рейчел, как Сэм на Эмили, как Сет на Эрику… Как Эмбри на меня. — Доброе утро, — промолвила Даниэла и наконец подняла на него глаза. Наблюдая со всё возрастающим ужасом за происходящим, я стиснула руки в кулаки так, что побелели костяшки пальцев. — О нет… Только не это, Джейк… Только не сейчас… — вот и всё, что я смогла произнести внезапно онемевшими губами. А что мне еще оставалось?
