Круги на воде

      При свете свечи, горящей на столе, глаза Эмбри казались черными провалами. Редкие отблески живого, теплого отсвета дрожащего пламени отражались в его зрачках, отливая фосфоресцирующими холодными вспышками. Волчьи глаза на человеческом лице смотрелись странновато и пугающе. Я напряженно вглядывалась в эти зрачки, пытаясь увидеть в них всё то же сияние бесконечной нежности, которое озаряло их когда-то.       Эмбри смотрел на меня. Теплые отблески лежали на матовой коже его щек. И только тут я увидела, что мы сидим напротив друг друга за дощатым, грубо сколоченным столом в какой-то хижине с низким потолком и закопченными стенами. Нас разделяли только грубые, неструганые доски столешницы, на которой за много лет службы отпечатался причудливый узор пятен и полос. На комоде, стоящем у стены, горела, искря и изредка потрескивая, одна единственная свеча, по стенкам которой непрерывно текли прозрачные, как слезы, капли воска, застывая и тускнея ближе к вычурному подсвечнику из зеленоватой меди.       Эмбри протянул мне руку, не опуская глаз. Пальцы наши соприкоснулись, и я почти физически ощутила, как по венам моим заструилось знакомое и такое желанное, долгожданное тепло. Я скучала по этому жару бесконечными зимними ночами, когда рядом слышалось размеренное дыхание Джейкоба, мне смертельно не хватало этого огня, рук этого человека, его прикосновений, его любви. И вот сейчас от кончиков его пальцев, лишь слегка касающихся моих, по жилам побежали давно забытые электрические разряды. До боли сжимая ладони друг друга, мы одновременно медленно поднялись и стали обходить стол каждый со своей стороны. Шаг, еще шаг… Господи, только бы не проснуться! Еще шаг…       Оказавшись в его объятиях, я на секунду замерла, в ужасе ожидая пробуждения. Но Эмбри не исчез, не развеялся, как дым, он был тут, из плоти и крови, осязаемый и желанный. Его руки заскользили вниз по моему телу, пальцы жестко, почти до боли впились в мою талию, и он прижал меня к себе с такой силой, будто тоже боялся, что я исчезну.       Запрокинув голову, я смотрела на его лицо, полураскрытые губы, матовую смуглую кожу щек, казавшуюся подсвеченной изнутри. Мои ладони словно прилипли к его груди. Как и прежде сквозь тонкую ткань рубашки кожа его казалась обжигающе горячей, и жар этот в который раз напоминал мне: тот, кто стоит рядом — не человек.       Всё также молча он нащупал край моей короткой сорочки, приподнял его, и горячие ладони легли на обнаженную кожу, заскользили вверх по спине и снова вниз. Я вздрогнула от внезапно опалившего меня жара и подалась к нему, пытаясь прижаться еще сильнее. Плавясь, как лед под лучами весеннего солнца, я страстно хотела лишь одного — чтобы он продолжал ласкать мое тело. Желание почувствовать вкус его губ сводило с ума. В голове не осталось ни одной связной мысли, мной всецело владели только желание и страх, что все это исчезнет. Кровь пульсировала в висках, и этот звук казался мне громким, как уханье парового молота. — Эмбри, это сон? — лихорадочно прошептала я. — К сожалению, любимая, — ответил он.       От этих слов, произнесенных голосом, который я не слышала уже много лет, сладко сжалось сердце. Эмбри часто снился мне все эти годы, но разговаривал он со мной впервые. — Тогда поцелуй меня, пока мы не проснулись, — тихо и хрипло сказала я, проводя ладонями по его груди, вытаскивая торопливо рубашку, заправленную за широкий ремень.       Мне не пришлось его уговаривать. Он хотел меня так же сильно, как я его, это чувствовалось даже через плотную джинсовую ткань. Секунду спустя наш поцелуй перестал быть нежным и несмелым. Задыхаясь, Эмбри стянул с меня сорочку и нетерпеливым жестом отшвырнул ее в сторону: теперь я полусидела на столе полностью обнаженная, прижимаясь к нему всем телом. Одним движением распахнув рубашку на его груди, я медленно, поддерживаемая его руками, легла спиной на шероховатую поверхность стола и закрыла глаза, отдаваясь сводящим с ума ощущениям, рожденным близостью любимого человека. Губами, руками, языком он продолжал ласкать мое тело, ни на мгновение не останавливаясь. И когда он вошел в меня, резко, рывком, я до крови прикусила губу, цепляясь за край стола, казавшегося единственной материальной вещью в этом мире таких реальных призраков.       В том, что происходило потом, не осталось ни капли нежности — только грубая страсть, сумасшествие, помешательство. Это было почти насилие, причинявшее нам обоим боль, несущее опустошение. Мне было наплевать на грубость, на бесстыдство, на боль — с этим человеком я могла позволить себе всё, что угодно, не боясь быть осмеянной и непонятой. Я впервые за много лет вновь почувствовала себя нормальной, цельной, без гниющих нарывов в душе. И я физически ощущала, как под моими руками, ласкающими его тело, затягиваются те раны, которые я нанесла ему сама. Он и я — мы были рождены частями одной головоломки, нам необходимо быть вместе, иначе вся наша жизнь — лишь тошнотворное, беспросветное существование. Прозябание в темноте.       В миг развязки, когда мир вокруг взорвался ярким фейерверком, тысячами сверкающих и переливающихся всеми цветами красок, я приподнялась, подалась к нему, выгнулась, зная, что он удержит меня на весу, и припала губами к его губам. По щекам моим текли слезы — от счастья, от полноты ощущений, от радости, от нестерпимой нежности, от осознания собственной цельности, от наслаждения, которое я могла испытывать только с ним. Я смеялась и плакала, а он, всё еще вздрагивая, мягко целовал мои щеки там, где слезы чертили на них влажные соленые дорожки. — Я не хочу просыпаться, Эмбри, — всхлипнула я. — Знаю, — сказал он, прижимая меня к себе и целуя в шею, — и я не хочу… — Мы еще увидимся? — спросила я, глядя в его глаза. Я прекрасно знала, каким будет ответ, но безумная, иррациональная надежда все никак не хотела умирать где-то в бескрайней ледяной пустыне, в которую превратилась моя душа. — Да, — неожиданно просто ответил Эмбри. — Я вернусь за тобой… Я не могу без тебя.       Всё еще не веря своим ушам, я вдруг обнаружила себя сидящей на знакомом отвесном берегу лесного озера. Эмбри больше не было, как не было и маленькой комнатки, освещенной неверным пламенем единственной свечи. Прямо над горизонтом висела огромным фонарем кроваво-красная полная луна. И от брошенного мной камня по воде, напоминающей ртуть, расходились дрожащие круги, искажая лик ночного светила. Где-то вдалеке, в непролазных чащах чужого, страшного леса родился и понесся над верхушками сосен, ширясь и обретая полнозвучность, тоскливый волчий вой.       Открыв глаза в теплом полумраке собственной спальни, я ощутила, что кожа моя всё еще горит там, где к ней прикасались его ладони. Я чувствовала вкус его поцелуев и тонкий аромат его кожи. Поняв, что это был всего лишь сон, я заплакала навзрыд, уткнувшись лицом в подушку, чтобы никто не слышал моих сдавленных рыданий. Он сказал, что вернется за мной. Нет, он не говорил этого, так всего лишь было угодно моему воспаленному мозгу, рисовавшему мне во сне картины одна реальнее другой. Просто я очень хотела, чтобы это было правдой, но, увы, будущее представало передо мной в самых печальных тонах.       В серых.       Таких же, как шерсть волка, от которого я сама отказалась много лет назад.

***

      Зима всё никак не желала уступать свои права. Под лучами яркого и по-весеннему теплого солнышка днем на пригорках таяли сугробы, снег исчезал, обнажая на проталинах черную влажную землю. А по ночам было морозно, земля схватывалась тонким ледком под порывами холодного северного ветра. Суровая природа нашего края никак не хотела преображаться, несмотря на конец апреля. Вековые корабельные сосны стояли темные и мрачные, а дубы презрительно шевелили голыми ветвями на ветру, словно отрицая саму возможность прихода весны.       Несмотря на то, что я постоянно была в центре довольно приличной толпы индейцев и членов их семей — они оберегали меня и моих детей, за что я была им искренне благодарна, — еще никогда в жизни я не ощущала такого непробиваемого одиночества, как в ту весну. Меня словно окружал круг безмолвия и молчаливого сочувствия, окружающие боялись сказать лишнего в моем присутствии, опасаясь обидеть или задеть меня за живое. А я как никогда не хотела деликатности и молчания, потому что знала: уже никакие слова не способны пробить ледяную корку, сковавшую мое сердце.       Джейкоб ушел. Теперь он постоянно проводил время с Даниэлой, когда не работал и не нес вахты вокруг Форкса и Ла-Пуш. С трудом находил время, чтобы общаться с Тони. Сын, наделенный редким даром спокойствия и внутренней деликатности, изо всех сил старался скрыть, что уязвлен внезапным отдалением отца. Он больше не задавал вопросов, потому что Сет, как мог, объяснил ему, что такое запечатление. Умоляя Джейкоба поговорить с детьми откровенно, я видела, как сильно он страдает от бессилия и невозможности справиться с собственными чувствами. В конце концов, я оставила попытки вразумить его, дав ему возможность принять решение без моего давления. Тони страшно переживал, после уроков часами сидел безвылазно в гараже и, казалось, стал еще более молчаливым. Боль за сына была так сильна, что затмевала даже мою собственную боль. Впрочем, собой я интересовалась всё реже и реже. Понимая, что смертельно устала, я нигде и ни в ком не находила даже малейшего проблеска надежды на отдых и покой.       С каждым днем мне становилось всё хуже: желание жить дальше даже ради детей постепенно сходило на нет, убывало вместе с талой водой в разлившемся неподалеку от дома моего отца ручье. Я сильно похудела: от вида пищи к горлу поднималась тошнота, бывало и так, что спустя целые сутки я внезапно вспоминала, что уже давно ничего не ела, судорожно пыталась вспомнить, когда это было в последний раз, и не могла. Лишь после этого шла в кухню и заставляла себя проглотить хотя бы кусок хлеба. Меня это не беспокоило, но Эмили, когда думала, что я не вижу, смотрела на меня с тревогой в черных миндалевидных глазах. Стараясь подложить мне лучшие куски в тарелку, она несказанно злила меня. Мне не нужно было сочувствие, мне хотелось, чтобы кто-нибудь нарушил этот негласный круг молчания. Мне противно было осознавать, что меня все считают жертвой, почти покойницей, которой на роду написано вслед за умершей любовью взойти на погребальный костер. Впрочем, злость проходила быстро, всё-таки для сильных эмоций нужен запал, а его-то как раз и не было. Душа всё еще хотела тепла и весны. Разум говорил, что ни эта весна — да и никакая из последующих — меня не спасет. Стараясь не терять лицо перед окружающими меня квилетами и просто посторонними людьми, вымученно улыбаясь чужим шуткам, я ходила по кругу, постепенно превращаясь в собственную тень. Врачи называют такое состояние красивым и вычурным словом: депрессия. В моем случае она грозила стать затяжной, потому что тот единственный человек, который способен был вытащить меня из сгущающейся темноты, был за тысячи километров отсюда. И один Бог ведал, был ли он вообще еще жив.       В один из таких весенних дней, когда с утра еще стучала капель, разбиваясь об отливы окон на тысячи мельчайших брызг, после обеда небо затянуло низкими свинцовыми тучами, резко похолодало, завьюжило, с неба повалил крупными хлопьями мокрый весенний снег. Эрика в нарушение всех моих запретов весь день щеголяла без шапки, а после того, как вернулась из школы, ближе к вечеру, слегла с высоченной температурой. Ртутная полоска на древнем градуснике никак не хотела сдвигаться с отметки 39,9, жаропонижающие средства никакого эффекта не возымели. Час за часом Эрике становилось всё хуже. После того, как у девочки больше часа продержалась температура сорок градусов, она начала бредить. Лекарства не помогали, пришлось вызвать скорую помощь. В ожидании врачей я могла только сидеть рядом и бессильно смотреть, как страдает мой ребенок.       Как назло все, у кого можно было бы спросить совета или позвать на помощь, разбрелись по делам, у Эмили, которая сразу же после школы забрала своих детей и Тони в Ла-Пуш, телефон не отвечал. Наверное, пошли к кому-нибудь в гости всей толпой. Старик Спенсер новомодной техники не признавал в принципе, считая, что все технические новшества — это не что иное, как попытки лукавого заманить нас в свои сети. Сета тоже не было, он уехал в Порт-Анджелес к одному проверенному костоправу проконсультироваться по поводу ноги.       Он почти полностью оправился после той схватки с вампирами в декабре прошлого года, но левая нога, пострадавшая сильнее всех остальных частей тела, доставляла страшные неудобства. Парню приходилось мало того, что мириться с сильной хромотой, которая весьма осложняла ему жизнь как в человеческом, так и в волчьем обличье, так еще и мучиться от постоянных болей в бедре, беспокоивших его при любой перемене погоды. Доктор Спенсер, наблюдавший Сета в течение всего периода восстановления, только ядовито фыркал в ответ на требования бывшего альфы вернуть ему ногу в первозданном виде. «Экий ты шустрый, — скрипел старый эскулап. — Нога твоя восстановлению не подлежит, понял? Будь ты человеком, тебе бы ее чик-чик, — тут доктор своими кривыми, похожими на когти пальцами изобразил движение лезвий ножниц, — и отчекрыжили бы. И катался бы ты сейчас на комфортабельной инвалидной коляске, аккурат как у Билли! А он, смотри-ка, недоволен еще. Скажи спасибо, что ходишь не враскорячку, а так, хромаешь слегонца. Хотя… можешь попросить какого-нибудь кровососа изуродовать тебя еще разок. За исход не ручаюсь, но уже сломанные кости на место ставить куда приятнее, чем сначала ломать, а потом уж всё остальное. Бедро твое было полностью раздроблено, вот я и восстановил, что смог. О большем не проси, я не господь Бог». Прогнозы доктора страшно бесили Сета. Прекрасно понимая, что злобный старикашка скорее всего прав, Сет всё-таки пока не оставлял надежды на благоприятное разрешение ситуации. Поэтому и поехал в клинику. Дома он должен был появиться не раньше завтрашнего вечера.       Если бы не болезнь Эрики, мы были бы сейчас все вместе в Ла-Пуш, но я вынуждена была оставаться дома. Мне оставалось только ходить из угла в угол, как запертой в клетке волчице, и проклинать медлительность врачей, которые всё никак не приезжали. Эрика, которая всё это время была без сознания, внезапно открыла глаза, посмотрела на меня без тени узнавания в глазах и прошептала: — Где папа? — Он приедет, не волнуйся, — я старалась говорить ровным голосом. Ага, приедет папа, как же… Папа даже не в курсе, что у нас тут такие проблемы. Носится по лесу твой папа. Вне зоны доступа. Волкам бы еще придумать, куда пристегивать мобильные, было бы просто здорово. Может, ошейники специальные завести противоблошиные «два в одном»? И от блох средство, и мобильник есть куда прицепить… Черт, какие глупости лезут в голову! — Он далеко, он так далеко… — продолжала шептать Эрика. — Ты ушла, и он остался один. Зачем?       Бог мой! О чем это она? Кто далеко? Кто остался один? Мне даже в страшном сне не могло бы присниться, что Эрика может говорить об Эмбри. Кто же рассказал ей эту историю? — подумала я, внутренне закипая. Узнаю — убью гада! Пока я злилась на себя и на того доброхота, который не смог удержать язык за зубами, Эрика стала говорить еще более непонятные вещи: — Он сказал мне, что заберет меня к себе, и тебя заберет. Вчера сказал… — Да, — кивнула я, чувствуя, что на глаза наворачиваются непрошеные слезы. Совсем недавно он говорил мне то же самое. В том нашем одном сне на двоих. Что толку спорить, если мой ребенок в бреду озвучивает мои собственные сумасшедшие мечты? — Конечно, заберет… И тебя, и меня… И всё у нас будет хорошо… — Ты здесь… — прошептала Эрика. — Да, дочка, я здесь, — сказала я, подходя к кровати, чтобы быть к ней поближе. — Ты приехал, — проговорила она хрипло, и я поняла, что на этот раз она разговаривает не со мной.       В прихожей раздался скрип открывающейся входной двери, затем послышались торопливые шаги, и я с удивлением узнала неровную походку Сета. Неужели это он? Дверь в спальню, где лежала Эрика, тихо приотворилась, Сет собственной персоной проскользнул внутрь — огромный и надежный, как скала, — и так же тихо прикрыл дверь за собой. У меня вырвался вздох облегчения: — Сет, слава богу! А то я уже с ума сходить начала! — Что с ней? — спросил он тихо. — Бредит, температура очень высокая, — в отчаянии прошептала я. — Ничем сбить не могу, скорую вызвала полчаса назад, а они всё не едут. А ты как здесь очутился? Ты же завтра вечером должен был приехать, разве нет?       Сет проигнорировал мой вопрос, молча проковылял, припадая на левую ногу, к кровати, осторожно присел, и крошечная лапка Эрики утонула в его огромных ладонях. От него пахло свежестью, морозом, снегом, — снежинки всё еще таяли в его волосах, превращаясь в сверкающие при свете приглушенной лампы точки, — а еще от него веяло уверенностью и таким непрошибаемым самообладанием, что я перестала нервничать. Пока они вместе, с ней не случится ничего дурного. Положив ладонь на горящий лоб Эрики, он, наконец, повернул голову в мою сторону, видимо, вспомнив о моем существовании и о заданном мною вопросе. — Да, я завтра должен был вернуться, но… — Сет пожал плечами. — В общем, как только я оказался в этой клинике, появилось у меня предчувствие, что всё зря. Не поможет мне этот хваленый доктор, и хромота моя останется при мне. А потом так нехорошо стало на душе, так в Форкс потянуло, что я на первой же попутной машине поехал сюда. Даже перекидываться не стал, с такой лапой я быстрее бы всё равно не добрался. Интуиция — вещь полезная в некотором смысле. Не подвела, как видишь… — Ты рано ставишь на себе крест, Сет, — как можно убежденнее сказала я, хотя сама не очень верила в то, что говорю, считая, что старый Спенсер никак не может ошибаться. — Думаю, твою ногу еще можно отремонтировать… — Беллз, — усмехнулся Сет, — нога — это мелочи. Главное, я жив остался. Ведь то, что Спенсер орал, когда я в отключке валялся, в принципе, правда. И то, что идиот — правда, и то, что геройствовать решил вдруг — правда. Уделали меня кровососы в тот день. И если бы не Джейкоб, вы б меня точно на следующий день закопали, как беспородного двортерьера. И никто не узнал бы, где могилка моя, — Сет опять усмехнулся, хотя улыбка получилась совсем невеселая. — Так, хватит о грустном. Присядь вон там, в уголочке, и не мешай мне пару минут. Я постараюсь ей помочь, пока врачи едут. — Глупости! — запротестовала я. — Как ты можешь ей помочь? — Не нервничайте, мамаша, — отшутился Сет, — у волков свои секреты… Ведьмы мы, али не ведьмы? Давай-давай, двигай в угол. И скажи спасибо, что я вообще тебя за дверь не выставил.       Я послушно присела на стоящий в углу комнаты стул и во все глаза следила за манипуляциями Сета. Хотя ничего особенного он не делал, одно только осознание того, что мне позволено прикоснуться к еще одной тайне этого племени, заставляло затаить дыхание.       Сет, держа ладонь над личиком Эрики, которая опять заметалась в тревожном полусне, тихо шептал какие-то слова на языке квилетов. Произносимые им фразы имели собственный ритмический рисунок, определенный узор и четкие рифмы. К своему стыду, прожив с одним из представителей этого племени без малого одиннадцать лет, я так и не удосужилась выучить язык хотя бы на разговорном уровне. Но кое-что я всё-таки знала, и из сплошного потока слов, нашептываемых Сетом, мне удавалось вычленить то «огонь», то «ветер», то «дождь»… Постепенно голос Сета перешел в едва слышное бормотание, и он ловким движением сложил руки Эрики на груди, в районе солнечного сплетения, обхватил их одной ладонью и замер на несколько минут в сосредоточенном молчании. Я сидела, боясь пошевелиться и вздохнуть. Картина происходящего была настолько неожиданной и нереальной, я даже не подозревала об этом скрытом таланте бывшего вожака местных волков. Сет оказался полон тайн и скрытого очарования. Эрика задышала ровнее, лицо ее расслабилось, она перестала метаться. О том, что девочка серьезно больна, напоминал только внезапно взмокший лоб, к которому прилипли тонкие пряди угольно-черных волос.       Наконец Сет вздохнул, открыл глаза, выпустил ладошки Эрики и прошептал: — Вот так… Уже лучше… — Сет! — удивленно прошептала я, щупая уже довольно прохладный лоб дочери. — Это же чудо какое-то, как у тебя это получилось?       Сет отмахнулся. — Я же тебе сказал, у волков свои секреты. Лучше не спрашивай, Белла, я объяснять всё равно не стану. Этот способ помогает, но ненадолго. Ты это… иди лучше дверь открой, врачи подъехали.       В ту же секунду в прихожей прозвенел звонок, и я вышла встречать врачей скорой помощи, оставив дочь на попечение Сета. Теперь-то я точно была уверена, что рядом с ним она в полной и абсолютной безопасности.       Врач бегло осмотрел разметавшуюся на постели Эрику, и произнес: — Миссис Блэк, девочку надо срочно везти в клинику, у нее пневмония, требуется интенсивное лечение. Так что соберите всё необходимое и поезжайте за нами.       Лихорадочно трясущимися руками я побросала в сумку всё, что, как мне казалось, может потребоваться в клинике, мы с Сетом в спешном порядке загрузились в мой пикап и рванули за отъезжающей машиной, красные кресты на белоснежных боках которой казались мне зловещими предвестниками еще больших несчастий.       Заполнив кучу бумаг, я наконец определила дочь в клинику и, выслушав категорическое «нет» ее лечащего врача — нервной дамы бальзаковского возраста — в ответ на мою просьбу разрешить мне побыть с ней до утра, обреченно вздохнула. Эрику уложили на каталку и увезли прочь, а я осталась стоять в коридоре одинокая и растерянная, не зная, что мне делать дальше.       В сотый, наверное, раз я набрала номер мобильного Эмили, и — о, чудо! — Эмили сняла трубку. И тут же принялась извиняться за то, что не отвечала. Звук на ее старом телефоне был никакой, а дети так галдели, что не было бы слышно, даже если бы рядом с домом обрушился и взорвался космический корабль пришельцев. Сообщив ей, что Эрика в больнице, и вкратце обрисовав ситуацию, я заручилась ее согласием приехать сегодня вечером ко мне вместе со всей развеселой ватагой детей и Сэмом. Мне ужасно не хотелось разлучать Тони и Джейкоба-младшего: неиссякаемая энергия старшего сына четы Ули благотворно влияла на Тони, заставляя хотя бы на время забыть о проблемах с отцом.       Я с ума сходила от тревоги за дочь, но нервная врачиха безапелляционно заявила, что с Эрикой всё будет в полном порядке и милостиво позволила приехать завтра прямо с раннего утра и оставаться с ней хоть целый день. Но не сегодня. Сегодня мое присутствие вообще не требовалось, а только мешало людям качественно выполнять их долг. «Поезжайте домой, миссис Блэк, — сказала она мне, — поберегите и ваши и наши нервы. У нас всё под контролем, девочку вылечим, если вы не будете путаться под ногами».       Сет, которого порядком бесила бесцеремонность и хамоватость «подельников Гиппократа», чтобы не сорваться и не нагрубить кому-нибудь из персонала, быстренько ретировался из приемного покоя. Я успела только перехватить его полный тоски взгляд, брошенный на каталку, на которой увозили мою дочь куда-то в недра пахнущего лекарствами и хлоркой здания. Как только каталка исчезла из поля зрения, испарился и Сет. Он плохо переносил больницы и всё, что с ними связано, а на запах лекарств, как он шутливо признался мне однажды, у него вообще была аллергия.       Выйдя из клиники в препаршивом настроении и с грохотом захлопнув за собой ни в чем не повинную дверь, я увидела, как он стоит во дворе под снегопадом, запрокинув голову к небу, засунув глубоко в карманы ненужной куртки крепко сжатые кулаки. Услышав мои шаги, Сет резко повернулся в мою сторону. — Как же они все меня бесят! Неужели так сложно было оставить нас на ночь в клинике? — презрительно скривился он.       Вопрос был, естественно, риторический. Сет прекрасно понимал, что я сама с удовольствием осталась бы рядом с дочерью, но у меня не было выбора. — Не переживай, мы завтра прямо с утра приедем и устроим тут сидячую забастовку, если этой противной врачихе еще раз вздумается вытурить нас домой, — я вымученно улыбнулась. — Ладно, — встряхнулся он, — проехали… Хотя, если эта перезрелая дева опять вздумает истерить и топать ножками, я точно не выдержу и покусаю ее. За самые неприличные места. Если она еще не забыла, где они у нее находятся. Вот что, теща, есть одно дело, — внезапно сменил тему Сет. — Какое? — Ты не отвезешь меня в Ла-Пуш? — Конечно, зятёк, — подыграла я ему. Мы теперь частенько, конечно, не в присутствии посторонних, называли друг друга именно так. Пока в шутку. Которая, впрочем, однажды станет правдой. Как ни крути. — Как раз заберу Эмили, Сэма и спиногрызов. Они сегодня всей толпой ночуют у меня. А ты что там забыл? По Леа соскучился? — В том числе, — усмехнулся Сет. — А еще мне надо с Джаредом и Полом кое о чем переговорить. И… — тут он запнулся, задумавшись, стоит ли продолжать, но все же продолжил: — И с Джейкобом. Недавно мы опять стали его слышать, так что он теперь альфа. Короче, переговорю — и назад. Везти меня не надо, сам доковыляю. — Назад? Ты не останешься в Ла-Пуш? — удивилась я, проигнорировав упоминание о Джейкобе, который теперь всё чаще проводил время в родной резервации, где мог встречаться с Даниэлой, не травмируя мою и без того слабую психику. — Слушай, Белла, ты вроде бы умная женщина, а иногда несешь такую страшную ересь, — всплеснул руками Сет в порыве наигранного возмущения. — Головой-то подумай, а? Как я могу сидеть в Ла-Пуш, если она здесь, в Форксе, в клинике, совершенно одна? Кому, как не мне, ее охранять-то? — Ой, прости, Сет, — смутилась я. — Ну, сморозила глупость, мозгов-то нет. Не обижайся, пожалуйста. — Вот еще! — фыркнул Сет. — Я на хорошеньких женщин не обижаюсь, особенно, если эта хорошенькая женщина — моя будущая теща.       Сказав это, он тихо рассмеялся, и я вместе с ним. Одной проблемой и тревогой меньше! Раз он будет неподалеку от больницы, опасаться вообще нечего. Вряд ли вампиры сюда сунутся, всё-таки больница почти в центре города, но мысль о проверенной личной охране для Эрики несказанно грела душу. Молодец, дочка, подумала я, отличным телохранителем обзавелась на всю оставшуюся жизнь. — И правильно делаешь, что не обижаешься! На женщин грех обижаться, — усмехнулась я, — Поехали, только сразу предупреждаю, ползти буду медленно и печально. Дорога отвратительная, а погодка еще хуже. — Заметано! На своей костяной ноге я туда всё равно быстрее не доковыляю, — отозвался Сет с одному ему понятной горечью в голосе.