Круги на воде

      Я сосредоточенно вела машину по узкому серпантину: дорога была отвратительная, опять повалил снег, застывая тонким ледком на асфальте. Несмотря на то, что на покрышки моего автомобиля были надеты специальные цепи, у меня всё равно создавалось впечатление, что я еду не по асфальту, а по ледяному катку. Никогда не относила себя к любителям экстремального вождения, но, как назло, именно в этот злополучный вечер мне впервые в жизни посчастливилось испытать на собственной шкуре некоторые прелести этого вида спорта для самоубийц. Машину заносило на поворотах, колеса проворачивались на ледяной корке. Снегопад напоминал сплошную стену, видимость была нулевая, не спасали даже противотуманные фары, поэтому приходилось ползти на черепашьей скорости. Я то и дело поглядывала на своего соседа, не нервничает ли? Но Сет сидел спокойно, не ерзая и не ругаясь, на пассажирском кресле, максимально вытянув ноющую ногу, насколько позволял тесный салон моего видавшего виды авто, как всегда, забыв пристегнуться, и отрешенно смотрел в окно. Ей-богу, я бы посадила за руль его, но, увы… К своим без малого тридцати годам бывший альфа квилетской стаи так и не удосужился получить водительские права. На какого черта нужна эта бумажка, если к машинам нет ничего, кроме абсолютного равнодушия, а пешочком, на своих четырех, всяко-разно быстрее получается? Сдается мне, что в нынешней ситуации ему придется немного пересмотреть свои устоявшиеся взгляды и получить-таки презренный кусок пластика. С такой ногой, ну, или, если угодно, лапой, рекорды в беге ему больше не ставить. — Сет, — наконец решилась я нарушить затянувшееся молчание. — Что? — немедленно отозвался тот. — Не буду спрашивать, что это было сегодня, когда ты понизил температуру у Эрики, это чудо какое-то, но… — Не будешь, и молодец! — он улыбнулся только краешками губ, глаза его при этом оставались серьезными и какими-то отстраненными. Всем своим видом он показывал мне, что развивать эту тему не намерен. — Мировая у меня теща всё-таки, — продолжил он, — понятливая. Лишних вопросов не задает. За что и ценю. — Я еще не закончила, — запротестовала я, — не перебивай, пожалуйста… У меня вообще не по этому поводу вопрос. — Неужели? Прости. Продолжай… — Ты не мог бы… Ну… — тут я замялась, а потом выпалила на одном дыхании: — Рассказать мне про запечатление. Я понимаю, что это очень деликатная тема, но мне хотелось бы знать… — Что именно? — Сет удивленно посмотрел на меня. Видимо, настолько дурацкого и неуместного вопроса он попросту не ожидал. Мне действительно нужно было выяснить одну вещь, а спросить, не рискуя быть непонятой, я могла только у него. Внезапно я почувствовала себя очень старой и непроходимо глупой. Мда, хорошо же я выгляжу, расспрашивая о таких вещах. Это же всё равно, что вторгаться в интимную сферу совершенно постороннего человека. Вот еще и щеки гореть начали. Черт! Ну, прямо восьмиклассница. Ладно, наплевать на то, как я выгляжу, не отступать же, раз начала. Как говорится, сказала «а», говори и «б». — Расскажи, как это… Что ты чувствуешь? Мне так часто приходилось сталкиваться с импринтингом, но никто толком не объяснил, что это такое. А понять очень хочется. В свете последних событий. — Знаешь, — начал он, — не могу сказать, что эта тема принадлежит к числу тех вещей, о которых я люблю поболтать в дружеской компании. Но ради тебя, теща, я сделаю исключение. Открою тебе свое, так сказать, израненное сердце.       Я фыркнула. Вечно с ним так, не поймешь, то ли он шутит, то ли правду говорит. Потрясающая способность изрекать несерьезные вещи с серьезным лицом! — А если без приколов? — А если без приколов, то странное это ощущение. Сознание у нас общее, у всей стаи, и я поневоле вынужден был смотреть на Эмили, Ким или Клэр глазами Сэма, Джареда или Квила. Ну, и на тебя тоже. Глазами сама знаешь кого. Думал, что этого достаточно для понимания сути этого явления. Я для себя определял импринтинг, как зацикленность, ну, или что-то вроде маниакальной зависимости. Я до последней секунды не верил, что это может случиться со мной. Не хотелось попасть в эту пожизненную кабалу. И знаешь что? — Что? — Собственные ощущения оказались несколько иными. Оказывается, видеть женщину, на которую запечатлился кто-то из твоих братьев, его глазами и смотреть собственными на свою женщину — это, как говорится, две большие разницы… Ты спросила про ощущения? Ощущение одно — внезапно обретенное равновесие. Как будто ты до этого болтался, как воздушный шарик, не имея опоры под ногами, и вдруг превратился в огромный каменный шар, точно такой, какими иногда площади украшают. Или, как вариант, много лет провел на корабле в штормовую погоду и внезапно оказался на ровном, сухом, надежном берегу. Непривычно, да. И не по себе первое время. — Это чувство похоже на любовь? — Я бы не сказал. Это чувство сильнее человеческой любви и на порядок крепче. Вот скажи, ты любишь свое сердце? — Сет улыбнулся. — Уверен, ты даже не задумываешься над этим, а жить без него не сможешь, как ни крути. Человеческая любовь проходит несколько этапов: сначала это страсть, потом привязанность, потом привычка. На начальном этапе отношений любое малюсенькое несоответствие может убить это чувство в зародыше: например, неприятный запах, грибок на ногтях или еще какая-нибудь дрянь. Хлоп! — тут он щелкнул пальцами, как фокусник, — и нет любви… — А у вас всё иначе? — А у нас всё иначе. Интенсивность этих ощущений со временем не изменяется, чувства не превращаются в привычку. Объяснить это трудно, но ты словно каждый раз заново видишь этого человека, каждый раз заново радуешься тому, что он есть, что он с тобой. Иными словами, моя женщина никогда не сможет мне надоесть, никогда не превратится в обузу. Ее присутствие никогда не станет обыденной вещью, которую я вынужден буду терпеть ради каких-то там высших идеалов, например, ради детей или совместно прожитых лет. Она до самой смерти — часть меня. Даже если она состарится, будет весить двести килограммов, потеряет все зубы и облысеет, чувства мои к ней останутся неизменными. Слишком мало в них простой физиологии и чистого сексуального влечения, понимаешь? — Понимать-то понимаю, а вот поверить не могу… — пожала плечами я. — И что? На других женщин не тянет? — Не поверишь, но нет. Сам удивляюсь, если честно. Я же конченый бабник, Беллз. По крайней мере, считал себя таковым. Джейкоб нисколько не преувеличил, когда припомнил мне на вашей кухне кое-какие мои грешки. Да, я таскался, только шум стоял. Не отрицаю. Для меня завоевание женщины — это почти охота, точно такой же азарт и почти такой же адреналин… Другое дело, что женщины мне в последнее время попадались на удивление сговорчивые, но это уже другая история… — Слушай, — перебила его я, — я же, кажется, уже говорила, что мне наплевать на твои… похождения. Это только твое дело. И никого не касается, чем ты там занимался в свое свободное время. — Ну, тебя-то как раз касается, ибо есть ты моя будущая теща, — засмеялся Сет. — Раз уж пошла такая пьянка, давай будем откровенными до конца. Во избежание дальнейших разногласий, так сказать. Доброхотов вокруг пруд пруди, я тебе это рассказываю, чтобы для тебя не стало сюрпризом появление какой-нибудь соседки с чрезмерно длинным языком, которая принесет на хвосте очередной ворох сплетен. В том числе и обо мне. Кстати, чтобы ты знала и не удивлялась, слухи о ребенке в соседней резервации — чистая правда. Но это так, к слову. Я помогаю ей, чем могу, хотя до конца не уверен, что этот мальчик — мой сын. — О, — только и могла вымолвить я, чувствуя себя не в своей тарелке от такой откровенности. Слухи о ребенке Сета действительно ходили, но до этого момента я предпочитала не верить злым перешептываниям. Оказывается, нет дыма без огня. Щеки мои загорелись с новой силой: меня ужасно смущала чужая откровенность, мне иногда казалось, что я попросту не достойна оказываемого мне доверия. — На чем я остановился? — спросил Сет, видя мое замешательство. — На том, что ты внезапно перестал быть бабником… — Ах, да… Ну так вот. Когда запечатляешься, все остальные люди в одну секунду отодвигаются на задний план. Ты на них смотришь, но ты их не видишь. У обычных мужиков знаешь, какие мысли в голове возникают при взгляде на незнакомую симпатичную девушку? — Могу себе представить, — фыркнула я. — Вот и я о чем. Они сразу же думают, как офигенно было бы затащить эту красотку в постель, ну и всё такое… Причем, чаще всего такие мысли непроизвольно возникают, сами собой, потому что такая уж у мужчин психология, ничего не попишешь. А после запечатления такие мысли вообще не приходят в голову. Совсем-совсем. Ты больше не смотришь на других женщин как на сексуальный объект. Само понятие «сексуальный объект» становится каким-то слишком приземленным. Ты словно поднимаешься на новый уровень развития. Я, честно сказать, уже забыл, когда мне в последний раз хотелось тупо затащить кого-нибудь в постель. Даже грустно как-то.       Сет печально вздохнул, хотя я прекрасно понимала, что он шутит. — И что? Неужели отказался бы, если бы предложили? — Сложно это, Беллз. Зависит от обстоятельств, понимаешь? Естественно, и будучи запечатленным я вполне могу соблазнить женщину, если мне приспичит. Проблема в том, что я не хочу этого. Потому что на сто процентов уверен, что мне от этого не будет никакой радости. А уж ей тем более.       Я набрала в грудь побольше воздуха, и задала свой главный вопрос: — Скажи, а ты мог бы уехать от Эрики надолго? Жить где-то без нее?       Несколько минут Сет сосредоточенно молчал, я даже испугалась, что он попросту не расслышал вопроса. Но он, слава Богу, всё отлично расслышал. — Думаю, да, — после этих слов Сет недоверчиво посмотрел на меня, а потом в глазах его промелькнуло что-то похожее на понимание. — Это вполне реально, пока существует нефизическая связь между мной и эээ… объектом запечатления. Другими словами, пока она жива. Вопрос в том, КАК я буду жить. — А КАК ты будешь жить? — как можно равнодушнее спросила я, понимая, что именно к этому вопросу я шла на протяжении всего нашего разговора. Сет, окончательно поняв, к чему я клоню, внезапно рассердился. — Слушай, ты мазохистка что ли? Тебе мало одной душевной раны, да? — зло прошипел он. — Хочешь добавить себе еще одну? Я же прекрасно понимаю, что интересуем тебя не мы с Эрикой и не наше раздельное проживание, а Эмбри… Так вот, чтобы удовлетворить твое нездоровое любопытство раз и навсегда, я отвечу: жить на расстоянии от предопределенного для тебя человека — это почти физическая мука, к которой, как и ко всему в этой жизни, со временем привыкаешь. Поэтому не задавай больше глупых вопросов. Как я буду жить? Да хреново я буду жить! Тебе самой-то хорошо живется без него? Кошмары не мучают? Тоска не гложет? Извини, но твой цветущий в кавычках вид говорит об обратном. А теперь умножь свои ощущения как минимум на десять и поймешь, что чувствует он. Так что, надеюсь, я ответил на твой вопрос?       После этого гневного и, как мне показалось, неоправданно жестокого выпада Сет надолго замолчал. Кусая губы, я продолжала осторожно вести машину, тупо таращась на сплошную стену снегопада за лобовым стеклом. В голове колотилась только одна мысль: держи себя в руках! Держи себя в руках! Мне было больно, очень-очень больно: откровенность Сета ранила куда сильнее, чем негласное молчание остальных. Но обвинять было некого: я сама хотела, чтобы кто-то поговорил со мной без недомолвок. Вот он и поговорил. Так что, Белла, засунь ты себе свои обиды куда подальше, подними повыше подбородок и… Не на кого обижаться. За что боролась, на то и напоролась. — Прости, — тихо прошептал Сет, — я знаю, в том, что произошло, есть и его вина. Но, Белла, это такая боль, такая… — Замолчи, Сет, или я заплачу… — кусая губы, процедила я. У меня больше не было сил сдерживаться. — Замолчи, ты сказал достаточно… — Хорошо, — кивнул он и ободрительно похлопал меня по коленке. — Прости, давай только без истерик. Всё не так плохо как кажется. У вас еще есть все шансы жить долго и счастливо и умереть в один день. — Скажешь тоже, — из груди помимо моей воли вырвался то ли вздох, то ли стон. — Я даже не знаю, где он! Он мне почти каждую ночь снится, а каждое утро, когда просыпаюсь, потом еще долго привыкаю к мысли, что это был только сон. Каждый раз, как в первый раз…       Я не успела договорить. — О, глянь-ка! — Сет внезапно приподнялся и тревожно уставился вперед, на что-то, скрытое от моих глаз плотной пеленой снегопада. — Полиция что ли? Опять авария?       Проехав еще метров двести, я тоже увидела проблесковые маячки двух патрульных машин и фургона скорой помощи. Чуть поодаль стоял эвакуатор службы спасения, вокруг которого суетилось несколько парней в униформе. Они сновали вокруг искореженного куска металла, который буквально несколько часов назад был, наверное, красивой, дорогой машиной и гордостью своего владельца. Судя по происходящему, именно этого самого владельца сейчас и пытались вырезать автогеном из металлической западни парни из службы спасения.       Еще дальше, метрах в пятнадцати, накренившись набок, полностью перекрывая встречную полосу движения, стоял огромный «Фрейтлайнер» с основательно деформированным боком. Возле него, нервно куря сигарету за сигаретой, притопывал на морозном ветру в окружении еще двух человек в полицейской форме низкорослый бородатый мужичок, по виду — типичный дальнобойщик.       Да, похоже, дело серьезное. Именно тут и был самый коварный поворот дороги, ведущей к резервации квилетов. Поговаривали, что когда-то давно на поляне, расположенной неподалеку от этого поворота, колонисты казнили более двух сотен индейцев. Слава у этого места была зловещая: не проходило и полугода, чтобы кто-нибудь не разбился насмерть. А на знак, ограничивающий скорость, как водится, мало кто обращал внимание. Знаки и тормоза придуманы для трусов. Это же общеизвестный факт.       Дорогу нам преградил патрульный и жестом попросил меня опустить стекло. — Добрый вечер, офицер, — поздоровалась я. — Добрый вечер! Дорога закрыта, мэм, — при ближайшем рассмотрении патрульный оказался довольно молодым парнем лет двадцати трех, не больше, — придется вам добираться в объезд. — А что случилось? — спросила я, решив быть наглой до конца. — Авария. Разворачивайтесь, мэм, ждать бесполезно, мы тут надолго. — Патрульный развернулся и пошел в сторону скопления машин.       Сет, который на протяжении всего диалога, спокойно сидел в машине, равнодушно посматривая то в окно, то на патрульного, внезапно, словно ужаленный, с невероятной для его физического состояния скоростью выскочил из машины, оставив распахнутой дверь, и двинулся в сторону перекрывающих дорогу черно-желтых лент. Остановившись почти у границы, метрах в полутора от ближайшей патрульной машины, маячок которой продолжал тревожно мигать в сгущающихся сумерках, он замер, уставившись на покореженную груду металла, которая как раз повисла и слегка раскачивалась в воздухе на металлических стропах крана. В свете мощного прожектора, закрепленного на крыше эвакуатора, на остатках решетки радиатора сверкнули мертвенным светом знаменитые четыре кольца. А потом я пригляделась и заметила, что светлый салон того, что было когда-то спортивной «Ауди» ТТ, покрыт тошнотворными бурыми пятнами.       Стараясь не смотреть на погрузку останков машины, я вплотную приблизилась к Сету и требовательно сжала его локоть, пытаясь привлечь его внимание. Я решительно не понимала, что его так заинтересовало в этой жуткой, трагической картине чужого несчастья. Взглянув на его профиль, я увидела в мертвенном бело-голубоватом свете прожектора, что на смуглой коже, над верхней губой выступили мелкие бисеринки пота. Застывшим, пристальным взглядом из-под сошедшихся в ровную полоску бровей он смотрел на покореженный труп не так уж часто встречающейся в наших краях немецкой красавицы. Молчание тянулось и тянулось, снежинки таяли, не долетая до его лица. Двое парней в униформе медицинского персонала клиники Форкса задвигали в распахнутый зев фургона скорой помощи каталку с лежащим на ней наглухо застегнутым черным пакетом. Это окончательно выбило меня из колеи, захотелось бежать от этого места, не останавливаясь, куда глаза глядят. Я еще раз потрясла его за локоть: — Сет, что случилось? Поехали отсюда быстрее… Незачем смотреть на это…       Сет тыльной стороной ладони, будто пытаясь смазать лицо в сторону, вытер рот, а потом запустил эту же пятерню себе в волосы, постоял так, собираясь с мыслями, а потом повернулся ко мне и уставился на меня долгим, отсутствующим взглядом. — Господи, да что с тобой, Сет? — в сердцах проговорила я. Это загадочное поведение порядком испугало меня.       Сет наклонился, упираясь обеими руками в колени. В этот момент он был похож на спортсмена, который отдыхает после хорошо пройденной стометровки. Или на человека, получившего сильный удар под дых. Потом он овладел собой, выпрямился и тихо сказал: — Это ее машина… — Чья — ее? — тупо переспросила я. Ни у кого из моих знакомых вроде бы не было такой тачки. Слишком дорогая и вычурная, на мой взгляд. — Даниэлы…       В холодных сумерках апрельского вечера это имя прозвучало, как приговор. Милая девушка, носившая его целых двадцать девять лет, разрушила мою жизнь дважды. Теперь она была мертва, но это означало только одно: жизнь моя неизбежно рухнет в третий раз.       Из глубины черного леса, из-за плотной завесы снегопада внезапно донесся до наших ушей тоскливый, захлебывающийся волчий вой. Зверь плакал от боли и внезапного, абсолютного одиночества. От того, что из сердца его кто-то всесильный и жестокий вырвал с мясом стальные канаты, державшие его на этой земле. Вслед за этим, первым, завыл второй, третий, четвертый…       Волчий вой доносился теперь со всех сторон, и мне нестерпимо захотелось зажать уши, чтобы не слышать сквозящей в этом вое смертной тоски.