Круги на воде

      Весть о смерти Даниэлы моментально облетела окрестности. Для простых жителей Форкса авария стала просто еще одним неприятным событием, о котором им пришлось прочитать в хронике новостей за утренним кофе. Думаю, что у большинства из них даже аппетит не испортился. Прочитали — и тут же выбросили из головы. Мало ли людей на машинах бьется? Из-за всех переживать — жизни не хватит. Для жителей резервации квилетов и их соседей — индейцев мака — смерть девушки и соплеменницы стала очередной трагической случайностью, свершившейся по воле высших сил. Они жалели, что Даниэле пришлось умереть в столь юном возрасте, но, склонные философски относиться ко всему происходящему в мире, они философски восприняли и эту смерть. Так хотели боги, а с ними разве поспоришь?       Но были еще люди — и нелюди — которые, понеся эту сокрушительную потерю, внутренне готовились к следующей, еще более страшной и жестокой. Все, кто был посвящен в тайну оборотней, словно застыли в безмолвном ожидании, в слепой надежде на чудо: все помыслы устремились к нему одному.       Джейкобу Блэку.       Моему бывшему мужу.       Запечатленному альфе квилетской стаи.       Что он будет делать? Как себя поведет? А самое главное, как себя вести с ним? Никогда еще наше маленькое сообщество не чувствовало себя настолько беспомощным и подавленным. Ведь за многие столетия истории племени столь ранняя смерть уносила вторую половину альфы не так много раз. Но именно этим немногим случаям были посвящены самые трогательные, пронзительные и трагические легенды. Слова их были безжалостны, как выпущенная в упор разрывная пуля, потому что гибель второй половины не оставляла запечатленному волку ни единого шанса. Мы, любившие Джейкоба Блэка, продолжали лелеять ничем не подкрепленные надежды на то, что всё как-нибудь образуется. Утрясется само собой. Нам хотелось забыть, что действие древних законов отменить невозможно. Мы верили и надеялись. Верили и надеялись. Впрочем, судьба не оставила нам выбора.       Тошнотворная тоска теперь стала постоянным обитателем нашего дома: Эрика всё еще лежала в больнице, правда, ей стало лучше, и это было единственным светлым моментом на сером фоне моих будней. Сет постоянно находился при ней, как верный сторожевой пес. Он был взвинчен, вспыхивал от малейшего невпопад сказанного слова и непродуманного жеста. Судя по тому, что я слышала от него по телефону, он уже готов был выполнить свою угрозу и загрызть лечащего врача моей дочери. Насмерть. В назидание потомкам.       Тони увезла к себе Эмили: мрачный, замкнувшийся в себе мальчик ни за что не желал идти со мной на контакт. Я переживала, глядя на его осунувшееся лицо. Каждый раз, когда я пыталась сказать ему что-нибудь утешительное, он смотрел на меня так, что слова застревали у меня в горле. Ни один из нас не сделал ничего, чтобы сломать стену отчуждения, которая становилась всё прочнее и толще. Вероятно, Тони казалось, что именно я виновата в том, что Джейк стал редко видеться с ним, но природная деликатность не позволяла высказать мне эти обвинения вслух. А может быть, просто начинался уже кризис переходного возраста. Он холодно простился со мной и неторопливым шагом направился к машине, где уже ждали его Эмили и Джейкоб-младший. Глядя, как он удаляется от меня, мягко ступая обутыми в мокасины ногами по лужайке перед домом, я вдруг увидела то, чего никогда не замечала раньше: Энтони всё больше и больше становился похожим на своего отца. На настоящего отца. На Эмбри.       Мне невыносимо захотелось окликнуть его, чтобы он повернул ко мне голову и улыбнулся, но я не смогла выдавить ни звука. Просто стояла и смотрела, как он, усевшись на переднее сиденье видавшей виды легковушки Эмили рядом со своим другом Джейкобом, слабо махнул мне рукой и больше не обращал на меня никакого внимания. Ну что же. По крайней мере, у него есть друг, который сможет поддержать его в трудную минуту. Что же за судьба у всех Джейкобов — быть палочкой-выручалочкой в трудный момент? Один Джейкоб когда-то вытащил меня, а сейчас другой вытаскивает моего сына, в то время, как его родная мать стоит и тупо таращится на то, как он уходит, понимая, что надо бежать за ним, догнать, прижать к груди, утешить, ломая ногти, обдирая кулаки в кровь разнести по камушку эту стену холодного отчаяния, что встала между нами… Да, надо. Но не хватает мужества. Мучает малодушный страх быть отвергнутой и на этот раз. Вот вам и еще одна причина многих наших несчастий: малодушие… Малодушие и трусость, из-за которых мы подчас теряем связь с самыми близкими людьми.       Смерть Даниэлы не изменила существующего порядка вещей. Солнце продолжало вставать по утрам из-за горизонта, оглушительно кричали птицы, журчали ручейки, дул теплый ветер, напоенный ароматами просыпающейся земли и прелой листвы из оттаявшего леса. В Форкс наконец-то пришла долгожданная весна. Волки продолжали нести свои вахты, потому что смерть Даниэлы никак не отменяла троих вампиров, бродящих по окрестностям Форкса. Но теперь волков стало меньше.       Джейкоб исчез.       Я не смогла пересилить себя и не пошла с Сетом в дом Билли в тот роковой вечер. Знала, что не смогу смотреть на него в тот момент, когда он услышит о ее смерти. Струсила. Хотя и понимала, что он, возможно, хотел бы, чтобы я была рядом, но, как и я, боялся попросить, думая, что и без того причинил мне немало боли… Сет был подавлен, его тяготила роль вестника такого несчастья. Но он набрался смелости и пошел. А я осталась. Позднее, в ответ на мои вопросы Сет ответил сухо, тоном, не допускающим даже возможность дальнейших расспросов, что Джейк воспринял весть о смерти Даниэлы с поразительным хладнокровием. На лице его не дрогнул ни один мускул, только глаза, за секунду до этого еще сохранявшие какие-то проблески надежды, в раз погасли и выцвели. Буквально через несколько минут после этого он направился к двери, злобно рыкнув на Сета, который попытался его остановить, и кинулся вон из дома с такой скоростью, словно за ним гнались черти.       Его не было уже два дня. Он бродил где-то, но не в облике волка, потому что мыслей его стая не слышала. У меня на душе постоянно кошки скребли, я боялась, что он попытается что-нибудь сделать с собой. Я жестоко корила себя за то, что не пошла тогда с Сетом. Может быть, это был мой единственный шанс взглянуть на него в последний раз? А я упустила его. Упустила.       Все были мрачны, деловиты, каждый занят своим делом. Так получилось, что обязанность по организации похорон Даниэлы легла на мои плечи. Жестокая насмешка судьбы, иначе и не скажешь. Эмили и Клэр сидели с детьми, Сет неотлучно находился при Эрике, волки патрулировали леса. Получалось, что поручить столь ответственное задание было некому, кроме меня. А я и не отказывалась, мне казалось, что, оказывая эту последнюю услугу мертвой девушке, я тем самым хотя бы немного облегчаю страдания своего Джейкоба. Мне помогала только Ким.       Как выяснилось, у Даниэлы после смерти ее матери не осталось ни одного родственника. Она постоянно жила в Порт-Анджелесе, где работала дизайнером женской одежды в одном модном ателье. Ей удалось даже завоевать определенную известность в пределах города и окрестностей, все местные богатые дамочки любили иногда на званых ужинах щегольнуть в нарядах «от Даниэлы». Она была одинока, несмотря на свою красоту. Так бывают одиноки люди, разочарованные в жизни и уже ничего не ждущие от нее. Она была замкнута, закрыта от посторонних. Она была тайной за семью печатями, которую так никто и не смог разгадать до конца. Судьба, которая, казалось, смилостивилась над ней, подарив напоследок бесценный дар разделенной любви, тут же отняла у нее всё. Даниэла страдала всю свою короткую жизнь, а умерла счастливой. Впрочем, она, кажется, говорила что-то о втором шансе, ведь по сути она должна была умереть много лет назад, еще ребенком. Оставалось только догадываться о том, какие страсти бушевали в душе этой хрупкой девушки. По тому немногому, что осталось от ее короткой жизни.       Ее картинам.       В морге нам с Ким, как ближайшим родственникам, выдали все ее личные вещи, которые уцелели в аварии: ключи, документы, бумажник, сумочку из светлой кожи, испещренную бурыми пятнами. Мелочи, которые теперь могли только напоминать о ее человеческом бытии. В который раз я поразилась, как мало остается от нас после того, как мы навсегда уходим: горстка мелких предметов, при взгляде на которые кто-то еще долго будет испытывать боль и мучиться от несбыточных надежд. Одежда, которую уже никто никогда не наденет. Навсегда утратившие свое значение документы. Больше никому не принадлежащие имена…       Первое, что бросилось в глаза, когда я оказалась в небольшой со вкусом обставленной квартире Даниэлы в Порт-Анджелесе, был большой портрет Джейкоба. Воистину Даниэла была художником от бога: ей удалось поймать и запечатлеть на холсте то самое неуловимое выражение веселья и уверенности, излучаемое Джейкобом, таинственные мерцающие искры в глубине его глаз, делающие его таким, какой он есть — уникальным, неповторимым, чистым…       Она любила его. Это было ясно как божий день. Невозможно, не испытывая любви, вложить в свое произведение столько жизни и столько гармонии. Как громом пораженная я застыла перед незаконченным портретом, еще стоящем на мольберте… Мне показалось, что Джейкоб сейчас улыбнется, подмигнет мне и скажет своим обычным будничным тоном: «Ну, что уставилась, подруга? На мне узоров нет!»       А потом я заплакала: от одиночества, от того, что вновь загноились старые раны, от осознания того, что я никогда не любила его ТАК. От жалости к нему и к его загубленной жизни, от бессилия, от собственной ничтожности. Я рыдала, как маленький ребенок, захлебываясь и причитая, а Ким растерянно прижимала меня к своему плечу и все шептала и шептала какие-то ненужные слова утешения.       Перед глазами всё время стояло лицо Джейкоба: смеющиеся, чуть раскосые глаза, широкие скулы, четко очерченные губы, черные пряди волос, падающие на высокий лоб, открытая белозубая улыбка… Будет ли он еще когда-нибудь улыбаться? Сможет ли пережить эту потерю? Сумеет ли кто-то удержать его здесь теперь, когда его в принципе уже более никто и ничто не держит?       Господи, как же больно. Как страшно вновь оказаться одной в кромешной тьме, населенной призраками навсегда ушедшего прошлого. Они прикасаются ко мне своими липкими прозрачными пальцами, и там, где они прикоснулись, лопается кожа, появляются новые и новые гноящиеся раны. Одним из таких призраков стала теперь белоснежная, беззаботная улыбка Джейкоба Блэка.       Человека, судьба которого была давно и неразрывно связана с моей.       Оборотня, которого мне не суждено было удержать на краю пропасти.       Моей сбывшейся мечты. Моего растоптанного счастья. Моей несостоявшейся любви.

***

      Если бы меня спросили, верю ли я в Бога, я бы, наверное, не смогла ответить однозначно. Слишком сложным и запутанным было мое видение религии, слишком давно не складывались мои отношения с высшими силами. Я настолько устала, что не возникало даже мысли о том, что можно искать утешения и покоя еще где-то, кроме собственного замкнутого мирка. А Даниэла была католичкой, что, в принципе, странно для полукровки: они обычно либо верят в каких-то своих богов, далеких от насильно навязанной религии европейцев, либо так и проживают атеистами всю свою жизнь.       В небольшой католической церквушке, расположенной прямо в центре Форкса, было тихо, сумрачно и холодно. Оглядывая исподтишка горстку родных и близких мне людей, пришедших проститься с Даниэлой, я вновь и вновь возвращалась мысленно в тот день, когда впервые увидела ее на пороге своего дома. И года не прошло с того момента, а кажется — вечность пролетела. Эта женщина с самой первой минуты нашего знакомства стала для меня чем-то вроде злого гения, но сегодня я простила ей всё. Может быть за то, что она, а не я, лежала в запаянном цинковом гробу внутри изящного полированного ящика светлого дерева с фигурными латунными ручками по бокам…       Может быть, за то, что судьба ее оказалась еще страшнее моей…       Может быть, за то, что мы с ней всю жизнь любили одних и тех же людей…       А может быть потому, что я завидовала ей: мне предстояло и дальше вариться в этой адской каше, в которую превратилась моя жизнь, в то время как она обрела долгожданный покой… И это мерзкое чувство мелочной зависти, точившее меня словно червь, как бы возвысило погибшую девушку в моих глазах. Сделало ее незапятнанной и чистой от всех мирских обвинений. Так или иначе, я простила ей все ее невольные грехи: и разлуку с Эмбри, и свою нелепую жизнь, и то, что теперь, возможно, именно она станет причиной гибели Джейкоба Блэка. Во всей этой нелепой череде случайностей не было ни капли ее вины, она просто шла по жизни так, как ее направляли высшие силы. А пути их неисповедимы, сами знаете…       Слушая краем уха слова заупокойной мессы, которую служил по Даниэле преподобный отец О´Брайен, я по очереди вглядывалась в лица, казавшиеся в полумраке какими-то чужими. — И отрет Бог всякую слезу с очей их, и смерти не будет уже; ни плача, ни вопля, ни болезни уже не будет, ибо прежнее прошло... — монотонно бубнил священник.       Почему-то никто из присутствующих не захотел присесть на тяжелые деревянные скамьи, все стояли небольшим полукругом вокруг гроба, переминаясь с ноги на ногу. И молчали. Сэм был по прежнему бесстрастен и выглядел так, словно присутствовал на каком-то донельзя скучном и ненужном мероприятии. Он не любил Даниэлу, хотя и считал ее членом своей семьи. А Эмили, держа его за локоть, тайком смахивала набегающие слезы. Квил и Клэр держались за руки и смотрелись немного неуместно: два подростка среди одетых в черное взрослых людей. Любовь, которую они излучали, была настолько осязаемой, что я почти физически чувствовала исходящее от них свечение.       Джаред, Ким и Пол держались особняком, чуть в стороне. Рядом с ними стояла инвалидная коляска, в которой сидел раздавленный горем Билли Блэк. Мне даже не хотелось думать о том, что чувствует этот старик, навсегда теряя единственного сына. Лица всех троих мужчин застыли в неподвижности, а Ким плакала, не сдерживая слез. О сердобольности и доброте супруги Джареда уже ходили по поселку квилетов самые настоящие легенды: Кимберли занималась своими детьми, помогала в приюте, работала в больнице Форкса, была участницей как минимум трех благотворительных организаций. Она искренне горевала из-за смерти Даниэлы. Она вообще всё делала искренне, как никто другой.       Леа и Сет Клируотеры стояли почетным караулом по обе стороны от меня, поэтому я не могла видеть их лиц, но я точно знала, что Сет наверняка мрачно хмурит брови и нервничает от того, что вынужден был оставить Эрику на целый час в одиночестве. А Леа… Леа была равнодушна к Даниэле и на похороны ее пришла, скорее, из-за того, что членам семьи полагается присутствовать на таких мероприятиях.       Все были в сборе. Все, кто по собственной воле или по воле злого рока стал семьей для погибшей девушки за истекший год. Все были здесь. Не хватало только одного человека.       Джейкоба.       Он не пришел проститься с Даниэлой. Это было дурным предзнаменованием, но я внутренне уже была готова к любому повороту событий. В том числе и к тому, что больше никогда не увижу его.       Тихим голосом преподобный О´Брайен зачитывал древние стихи, даже не заглядывая в книжку, которую держал в руках: — Господь — Пастырь мой; я ни в чем не буду нуждаться: Он покоит меня на злачных пажитях, водит меня к водам тихим, подкрепляет душу мою, направляет меня на стези правды ради имени Своего. Если я пойду и долиною смертной тени, не убоюсь зла, потому что Ты со мной; Твой жезл и Твой посох — они успокаивают меня. Ты приготовил предо мною трапезу в виду врагов моих; умастил елеем голову мою; чаша моя преисполнена. Так, благость и милость Твоя да сопровождают меня во все дни жизни моей, и я пребуду в доме Господнем многие дни…       Преподобный О´Брайен выдержал небольшую паузу, а затем печально произнес: — Подойдите, дети мои, прощайтесь...       В этот момент позади нас чуть слышно скрипнула тяжелая храмовая дверь, обитая железными листами с обеих сторон. Все мы, как один, синхронным движением повернули головы в сторону едва различимого звука шагов за нашими спинами. Рассмотрев приближающегося к нам в полумраке церкви человека, я почувствовала, как меня затопила волна облегчения. Джейкоб! Живой! Господи, какое счастье… Радость моя длилась недолго, ровно до того момента, когда он вступил в прямоугольник тусклого света, падающего на пол из расположенного почти под куполом стрельчатого окна храма, и я смогла наконец рассмотреть его лицо. Чужое и холодное. Знакомое и незнакомое одновременно. Квилеты настороженно расступились, освобождая этому чужаку путь к таинственно поблескивающему полированному ящику, стоящему на возвышении в центре зала.       Одного взгляда на Джейка оказалось достаточно, чтобы понять: он никогда больше не будет прежним. Что-то в нем умерло, угасло, как свеча на ветру, что-то очень важное, а нам осталась только оболочка, наполненная черной беспросветной тоской. А еще меня поразил отчетливый отпечаток безумия, лежащий на его вроде бы бесстрастном лице, которое теперь казалось лицом постороннего человека. Мы в раз получили наглядный ответ на все наши вопросы, которыми задавались с момента смерти Даниэлы. Нет, он никогда больше не будет смеяться, не будет шутить и беззлобно подтрунивать над друзьями в тесной компании, мы больше никогда не увидим его улыбку. Надежды наши на благоприятный исход событий были напрасными и рухнули в одночасье, как карточный домик от легкого сквозняка.       Джейкоб держал в руке одну единственную алую розу, не замечая, что шипы впиваются ему в ладонь. Даже мне с моим слабым человеческим зрением удалось увидеть, что стебель цветка испачкан в крови. Подойдя к гробу, он положил розу на крышку, а потом склонился и прижался лбом к прохладной полированной поверхности дерева. Как раз там, где за хрупкой деревянной преградой должно быть находилось лицо Даниэлы. Правая его рука, исколотая шипами, легла на безупречную глянцевую поверхность, размазав по ней алые кляксы. Несколько мгновений он молча стоял так, а потом прошептал что-то на языке квилетов. Едва слышно. Что-то, что предназначалось только ей одной…       И в ту же секунду я увидела, как рука его отчетливо задрожала, а удлинившиеся и заострившиеся когти впились в мягкое дерево, оставляя на нем глубокие борозды. Священник в ужасе выронил из рук Библию и вытаращился на Джейкоба, а потом, лихорадочно осеняя себя крестным знамением, стал шарить глазами по сторонам в поисках подмоги. — Джейкоб, назад… — прозвучал тихий, но повелительный голос Билли.       Блэк, который и в более светлые моменты не отличался примерным послушанием, не обращая на него внимания, выпрямился, схватился руками за ручки гроба и с рычанием резко рванул вверх заколоченную крышку. Она не поддалась. Повернувшись ко мне лицом со страдальчески сведенными на переносице бровями, уставившись на меня безумным взглядом, он заторможено проговорил чужим голосом, тихим и страшным, чеканя каждое слово: — Мне надо открыть… Белла, помоги мне открыть… — Джейкоб… — прошептала я, делая шаг вперед, загипнотизированная его горем… Но тут же почувствовала, как жесткие, как клещи, пальцы до боли впились в мое плечо, заставляя вернуться на место. Сет. Ну, конечно, кто же еще!       В голове у меня мысли смешались в чудовищную кашу, я оторопела, но краем глаза успела заметить, как обезумевшего от увиденного священника оттерли назад своими широкими спинами Джаред и Пол. Сет заслонил спиной меня, загораживая обзор, и волки медленно двинулись к Джейкобу, намереваясь скрутить его и вывести вон их храма. Разгадав их намерения, он тяжело, утробно зарычал и оскалился, принимая оборонительную позу. В тусклом полумраке зловеще сверкнули белоснежные клыки. Еще ни разу я не видела его таким — ужасающим и прекрасным одновременно. Он чем-то напомнил мне Эмбри, когда тот встретил лицом к лицу головорезов Алекса, пытавшихся убить нас в переулке. Правда, сейчас мне было намного страшнее, чем тогда. — Не подходите ко мне, — прорычал он угрожающе, — оставьте меня с ней…       Но волки не подумали послушаться, тихо, шаг за шагом, приближаясь к нему, сжимая кольцо. Миг — и они, словно повинуясь чьей-то команде, молниеносно ринулись на него сразу со всех сторон, одновременно заламывая ему руки за спину. Джейкоб яростно вырывался из стальных объятий Джареда, Пола, Сета и Квила, а Сэм шептал ему что-то в ухо злым речитативом, обхватив его лицо ладонями. Не знаю, что помешало Джейку перекинуться в волка в тот момент, может быть, остатки благоразумия, кто знает?.. К счастью, он оставался человеком, иначе одному богу известно, чем бы это всё закончилось. — Я хочу увидеть ее… — выл Джейкоб, не слушая уговоры Сэма, все еще вырываясь из цепких рук, но всё слабее и слабее. — Пустите меня…       Вой этот зловещим эхом отражался от стен церкви, заполняя мрачное помещение ужасом и тоской. Наконец, устав сопротивляться, он безвольно повис на руках держащих его Пола и Джареда, и я увидела, как по восковым щекам его потекли давно и тщательно сдерживаемые слезы. — Уведите его, — сухо скомандовал Сэм, указывая рукой на дверь, — быстрее, в машину. Нам только проблем с полицией не хватало.       И все четверо слаженно поволокли уже не сопротивляющегося Джейкоба вон из храма. Следом торопливо вышел и Сэм. Эмили, Леа, Ким и Клэр побежали за ним, готовые прийти на помощь в любой момент. Не в силах пошевелиться, ощущая смертельную усталость, я тупо смотрела на кровавые кляксы, размазанные по полированной крышке гроба, и на четыре глубоких рытвины, оставленные когтями Джейка. А потом я услышала тихие сдавленные рыдания. Обернувшись на звук, я сначала не поверила своим глазам, настолько нереальной показалась мне эта картина: закрыв лицо широкими ладонями, всеми забытый Билли Блэк — образец выдержки и самообладания — плакал в своей инвалидной коляске. Я тихо приблизилась к нему, а он неожиданно обхватил меня руками, прижавшись лбом к моему боку, и простонал сквозь зубы: — Бедный мой мальчик, Белла…       Трясясь как в лихорадке от внутреннего перенапряжения, я неловко положила ладонь на голову Билли и погладила его по волосам. Я, как ни старалась, но так и не смогла придумать подходящие слова утешения для этого убитого горем человека. Поэтому просто стояла, глядя сверху на его трясущиеся плечи, и молча гладила его по голове. Дождавшись, когда он немного успокоится, я расцепила его руки, ухватилась за ручки коляски и повезла его к выходу из церкви.       Снаружи под мелким моросящим дождем Пол и Сет, горячо обсуждая что-то, стояли рядом с машинами. Джейкоба нигде не было видно, наверное, его уже усадили в салон одного из арендованных авто похоронного бюро. Нам предстояло еще отвезти Даниэлу в Ла-Пуш, где она обретет свое последнее пристанище на небольшом кладбище резервации.       Ближе к вечеру, когда все хлопоты остались позади, мы с Леа вышли из дома Билли. Старик уснул только после того, как его приятель Спенсер накачал его успокоительным под завязку. Джейкоба еще днем отвели в дом Сью Клируотер и оставили там под присмотром Пола, Джареда и Квила. Он никого не хотел видеть, и все сочли благоразумным оставить его в покое.       На улочках деревушки, обычно сонных и спокойных в это время, царило какое-то странное оживление. Возле пятачка, где обычно проводились собрания совета старейшин племени, разжигали костер. Как пояснила мне Леа, квилеты и мака готовились проводить Даниэлу по своим традициям. Мы прошли сквозь толпу стоящих жителей резервации, почтительно расступившуюся перед нами, и обессилено рухнули на оставленные специально для нас места на бревнах вокруг костра. По толпе прошел шепот, и хотя я не понимала ни слова, какое-то шестое чувство мне подсказало: говорят именно обо мне. Все в деревне знали, что я жена Джейкоба. И, естественно, не могли не заметить, что в последнее время он всё чаще и чаще появлялся в резервации с Даниэлой. Я не могла не вызывать любопытства, но мне было совершенно безразлично, что скажут люди. Я привалилась к плечу Леа, чувствуя, что без опоры просто сползу на землю.       Сказывалось невыносимое напряжение этого дня, который по праву займет почетное место в списке самых кошмарных дней моей жизни. Сидящие на противоположной стороне девушки, совсем молоденькие, не старше восемнадцати лет, внезапно запели. Странно, но через сполохи рыжего пламени они казались мне почти ангелами, спустившимися на землю, чтобы принести нам утешение. Они пели слаженно, попутно раскладывая песню на три голоса, чистая мелодия переливалась в прозрачном воздухе звенящими колокольчиками. И было это так пронзительно и трогательно, что все стоящие и сидящие вокруг костра замерли, боясь испортить красоту момента. — О чем они поют? — тихо спросила я Леа. — О Даниэле, — шепнула Леа, неподвижно уставившись на огонь. — Хочешь, чтобы я перевела? — Да, если не трудно, — обессилено кивнула я. — Ну, хорошо, — вздохнула волчица, — слушай… И она принялась строчка за строчкой синхронно переводить то, о чем на неизвестном мне языке пели три юных создания: «О, Великая Мать! Ты призвала меня. И горько плача над своей судьбой, Вынуждающей меня завершить земной путь В ослепительном сиянии юности, Не смея противиться воле Твоей, Оставляю позади эту землю, Студеные воды рек, трепет листвы на ветру, И свою единственную Любовь… Оставляю по велению твоему, О, Великая Мать… Склоняясь перед мудростью Твоей, Я благодарю Тебя за каждый день, Что был отпущен мне на этой земле. Я приду к тебе, Великая Мать, В надежде, что обрету вечную жизнь На прекрасных лугах, Под чистыми небесами, В теплых лучах Твоей вечной Любви…»