Круги на воде

— Прости меня, Белла…       Даниэла сидит напротив и пытается заглянуть мне в глаза. Я физически чувствую этот взгляд. Неотрывный, пристальный, сочувствующий, прожигающий меня насквозь. Кухня в доме Чарли совершенно пуста: ни шкафов на стенах, ни разделочного стола, ни газовой плиты. Из привычной для меня обстановки — только стол и два стула. На одном сидит покойница, на другом — я.       За окном ночь, зловеще чернеют квадраты окон, с которых исчезли шторы. Окна выглядят словно порталы, ведущие в изначальный мрак. В кухне горит лишь тусклая лампочка, свет которой не разгоняет тьму, а будто бы еще сильнее сгущает липкие тени. Даниэла всё так же пристально вглядывается в мое лицо, ожидая хоть какого-нибудь ответа. Но я молчу и упорно отвожу глаза. Молчу, потому что точно знаю, что ее больше нет, что мы похоронили ее две недели назад. А еще — потому что мне страшно. Страшно быть здесь один на один с мертвой девушкой, страшно от воспоминаний о том, как Джейкоб пытался открыть ее гроб на отпевании. Мне страшно, хотя я точно знаю, что сплю.       Наконец я решаюсь посмотреть ей прямо в лицо, боясь обнаружить его в том же состоянии, в каком я увидела его в морге до того, как отдала распоряжение уложить ее тело в цинковый гроб и наглухо заколотить деревянный. Но мои страхи оказываются напрасными: Даниэла всё так же красива, как в тот день, когда я впервые увидела ее на пороге собственного дома. Точеное аристократическое лицо, высокие скулы, бархатные черные глаза, седые пряди в угольно-черных волосах. — Прости меня, Белла, — повторяет она ласково. И вслед за этим искренняя, сияющая улыбка озаряет ее черты, придавая ей сходство с ангелом, сошедшим с древних фресок кисти Микеланджело. — За что? — я невольно улыбаюсь в ответ. — Ты же сама всё знаешь, — раздается знакомый низкий голос, и тяжелые горячие ладони опускаются на мои безвольно поникшие плечи. — Джейкоб? — я в смятении поворачиваюсь, задрав голову вверх.       Почему он здесь, в моем сне?       Даниэла поднимается с места и, немного помедлив, направляется к двери, бросив на меня последний взгляд, в котором не осталось ни тени тоски и разочарования. Только едва заметное сияние безоблачного счастья. Вслед за ней поднимаюсь и я, чувствуя, как ладони Джейка соскальзывают с мои плеч. Поворачиваюсь. И вот — мы стоим с ним лицом к лицу среди пустой комнаты, я до боли в глазах вглядываюсь в любимое лицо.       Муж мой. Мой любовник. Мой брат.       Жестокая моя ошибка. Не ты должен просить у меня прощения. Нет, не ты. Я должна припасть к твоим ногам и умолять, чтобы Господь был снисходителен ко мне в мой смертный час за всю ту боль, что я причинила тебе. За все те страдания, что выпали на твою долю только по моей вине. Никогда я не докажу Всевышнему, что этот мой грех был невольным.       Я ведала, что творю.       И нет мне за это прощения.       А потом — камень обрушивается с души, рассыпаясь в мелкую пыль. Он стал прежним, мой Джейкоб. В глазах его вновь переливаются теплые солнечные блики, на губах — слабая улыбка. И пусть она — лишь отражение прежней беззаботности в покрытом сеточкой трещин времени зеркале. Главное, что он вновь улыбается. Потому что улыбка его — прекрасна.       Кончиками пальцев Джейкоб обхватывает мое лицо, нежно прикасаясь к вискам. Он склоняется ниже и целует меня. Не целомудренно — как брат, не привычно — как муж. Как любовник, впервые оказавшийся наедине с любимой женщиной.       Боже, как давно он не целовал меня. Так давно, что я уже успела забыть его поцелуи. Просто стерла из памяти это ненужное воспоминание, удваивающее и без того невыносимую боль разбитого сердца.       Он отрывается от моих губ, и я вижу в его глазах тот же свет бесконечной радости, что и в глазах Даниэлы. — Джейкоб, пора, — доносится тихий голос от двери. — Да, — кивает он, отступая на шаг от меня. Потом еще на шаг. — Прощай, Беллз.       Не в силах вымолвить ни слова, я смотрю, как Даниэла протягивает ему тонкую руку, которая тут же тонет в его огромной ладони. Пальцы их переплетаются, а у меня от безысходности в груди образуется тугой комок. — Но… Джейкоб…       Надо их остановить! Куда она уводит его? Она же мертва… Стоит только протянуть руку, и он не уйдет… И в ту же секунду он ослепительно улыбается мне, стоя в дверях. Завороженная этим неземным светом я не замечаю, что по щекам моим текут первые предательские слезинки. — Не жалей, — ласково говорит он мне. — Просто помни: мне больше не больно…

***

— Мама, Сет, подождите, у меня шнурок развязался!       Эрика опустилась на корточки прямо посреди дороги и принялась завязывать шнурок. Тони остановился рядом со скучающим видом, ковыряя носком туфли асфальт. Потом ему это наскучило, и он заторопился вслед за мной. Кажется, в последнее время он стал немного оттаивать, по крайней мере, больше не отмалчивается тихо в ответ на любые вопросы. А сегодня даже попросил забрать его из школы, хотя обычно это делала Эмили.       На школьном дворе было шумно. С дикими воплями и визгом носились туда-сюда ученики младших классов. Кажется, игра, в которую они играли, называется пятнашки. Не знала, что теперь можно при этом швырять друг в друга учебники.       Толкаясь, подшучивая друг над другом и весело хохоча, прошла мимо нас стайка юношей и девушек постарше. Одна девчонка лет пятнадцати, с неумело наложенным макияжем, только портящим свежую румяную мордашку, одиноко сидящая на лавочке возле парковки, засмотрелась на Сета. У нее даже рот приоткрылся, а в глазах загорелось такое искреннее восхищение, такой немой восторг, что я прыснула. Еще бы! Затянутый в черное красавец Сет сегодня выглядел просто сногсшибательно. Был в нем, правда, один минус, но весьма и весьма существенный: его внимание целиком и полностью было приковано к Эрике. По сторонам он не смотрел. Не интересовали его немые восторги этой незнакомой школьницы. Зато я заметила, как девица томно закинула ногу на ногу, стараясь, чтобы и без того микроскопическая юбчонка задралась как можно выше, оголяя гладкую загорелую кожу бедра.       Да, Эрика… Ох, и трудно же тебе придется с таким спутником жизни, подумала я, внутренне усмехаясь. От подобных взглядов не скрыться. Девица, видя, что ее ухищрения не возымели никакого действия, надула губки, бросила на меня обиженно-презрительный взгляд, принимая, видимо, за невзрачную подружку этого великолепного образчика мужской красоты. Дуреха малолетняя. Вон его подружка сидит, пыхтит, старательно высунув кончик языка. В свои десять лет шнурки не научилась завязывать. — Эрика, ну чего ты копаешься? Давай я, — не вытерпел Сет. Он присел на корточки рядом с Эрикой, быстро и ловко завязал шнурок. Голову даю на отсечение, ради этого и затевался этот спектакль. Моей не по годам взрослой девочке страшно льстила неподдельная заинтересованность такого взрослого и красивого мужчины, как Сет. Подоплеку этого интереса она, конечно, до конца не понимала, но уже становилось ясно — она совьет из него не одну веревку. И даже не две.       Наконец они поднялись, и Сет, взяв ее за руку, бесцеремонно потащил за собой — догонять меня и Тони. Был последний день занятий, конец очередного учебного года. Все невольно заражались радостным возбуждением школьников, предвкушающих длинные летние каникулы. Заражались весельем и оптимизмом выпускников, предвкушающих самостоятельную студенческую жизнь вдалеке от родителей, строящих грандиозные планы на будущее. Слушая непрерывный возбужденный галдеж, глядя на эту радостную суету, я вспоминала те далекие дни, когда сама заканчивала выпускной класс.       Вот Майк Ньютон, заикаясь и краснея после каждого слова, нерешительно приглашает меня на выпускной бал, а Анжела, строя мне убийственные рожицы из-за его спины, отрицательно качает головой. Бен подбегает к ней сзади и кружит, оторвав от земли, а она радостно хохочет и отбивается. Боже мой, как много лет прошло с тех пор, как сильно все изменилось. Я сама уже — лишь тень той Беллы, также строившей планы, мечтавшей о чем-то исключительном, верившей в сказку. Впрочем, я, как Алиса, всё-таки очутилась в стране чудес, вот только кто сказал, что все чудеса обязаны быть добрыми, а сказки кончаться словами: «Они жили долго и счастливо и умерли в один день»? Наверное, я выбрала не ту сказку, потому что моя этими словами не закончится.       А мои друзья? Бен женился на Анжеле, а потом погиб в автокатастрофе. Майкл и Анжела умерли в прошлом году. Отчасти по моей вине. Из всей нашей развеселой компании осталась, пожалуй, только я. Мне становится нестерпимо грустно, но от воспоминаний об этих навсегда канувших в вечность людях теплеет на душе, странно немеет сердце и хочется, нестерпимо хочется хотя бы на один день вернуть те дни ушедшей юности, то легкое, невесомое состояние беззаботности и надежды на лучшее. И всех их — моих друзей, моих недругов. Людей, которых я любила. Людей, которые стали частью моей истории.       Хочется услышать громкий надсадный рев мотоцикла, утащенного мной с мусорной свалки и отремонтированного Джейкобом, на подъездной дороге и увидеть юного Блэка, возвышающегося на голову над толпой, приветственно машущего мне рукой. Беззаботного мальчика, еще не знающего, что он оборотень. Хочется еще раз увидеть ту ослепительную улыбку Эмбри, которая озаряла его лицо, когда он смотрел на закат после свадьбы Эмили и Сэма. Услышать его голос, произносящий в темноте: «Как бы я хотел относиться к тебе иначе». До боли, до дрожи хочется. Но… Мертвые — мертвы, а навсегда покинувшие нас больше уже не вернутся.       Нет больше в моей жизни Эдварда Каллена, который занимал тогда мои мысли. Нет больше рядом со мной Джейкоба, который помогал мне справиться с депрессией. Нет больше Чарли Свона, моего отца, радовавшегося тому, что я закончила школу, пожалуй, даже сильнее меня самой.       Нет больше Эмбри.       Зато есть Эрика и Тони, есть Сет, есть мои друзья и знакомые из резервации квилетов. Однако, несмотря на это, я по прежнему одинока, только к одной незаживающей ране в душе добавилась вторая. Они пульсировали нескончаемой болью, становящейся уже привычной и вполне терпимой. У моих ран были имена: Джейкоб… Эмбри… Джейкоб… Эмбри…       Мне так хотелось увезти детей отсюда, неважно, куда именно, главное — подальше от Форкса, подальше от кучки спятивших вампиров, единственной целью которых стала моя смерть и смерть моих близких. Но Сэм был непреклонен. «Никуда вы не поедете,— так он сказал мне в последний наш разговор, — никуда, пока мы не разберемся с бандой кровососов».       Я прекрасно понимала, что он прав. Даже не спорила. Вдали от Ла-Пуш Алекс наверняка выследит меня без труда и получит все шансы убить нас быстро и без лишнего шума. Вдали от Ла-Пуш никто не сможет меня защитить. Кроме Сета, который неотступно будет следовать за Эрикой. Но заступничество Сета способно будет лишь слегка затормозить сметающую всё на своем пути волну ярости нелюдей, в одиночку он не справится. Мы погибнем. Поэтому я послушалась Сэма и ближайшие три месяца планировала провести в доме своего отца, устроиться на работу, заняться детьми. Оставалось только надеяться, что разборки с вампирами не затянутся на всю нашу оставшуюся жизнь.       А еще был Джейкоб. Ему жизненно необходима была наша поддержка, хотя он этого и не признавал. Всё то время, что прошло со дня похорон Даниэлы, он ни разу ни с кем не заговорил. Казалось, никто и ничто не способно вывести его из состояния глубочайшей депрессии. Он жил во мраке, где-то глубоко внутри собственного замкнутого мира. Там, где всё еще мог быть вместе с ней. Чаще всего он пропадал в лесу, не откликаясь на голоса стаи, а если возвращался, то лежал, не перекидываясь в человека, как огромный сторожевой пес, на отвесной скале над морем и тоскливо смотрел на горизонт, положив огромную голову на лапы. Иногда я приходила к нему туда и часами сидела рядом, положив руку на жесткую теплую шерсть на его загривке. Он не возражал, не пытался отстраниться или прогнать меня, но я прекрасно видела, что мое присутствие и мое участие не способны избавить его от тоски. Не я была нужна ему, а та, что лежала сейчас на кладбище Форкса под белоснежной мраморной плитой. Та, что каждую ночь в моих снах уводила его за собой. Даниэла.