Одна маленькая проблема

Те самые Ватиканские камеи… Дело, начавшееся с банальной смерти ночного сторожа галереи Соммерсет-Хаус, где выставлялась знаменитая коллекция декоративного искусства, пожертвованная Британии Сэром Артуром Гильбертом еще в 1996 году. Лакомые, интригующие подробности произошедших сразу вслед за этим событий, были предусмотрительно скрыты от широкой общественности секретными службами Ее Королевского Величества из-за причастности к ним нескольких венценосных особ, широкомасштабного шантажа на самом высоком уровне и информации о государственном контроле над контрабандой предметов искусства на волне некоторой утраты популярности монаршей семьи были совершенно недопустимы для публичного разглашения. Шерлоку оказалось достаточно нескольких разрозненных фактов, на первый взгляд совершенно не касающихся друг друга, отсутствия в широкой прессе связанных с ними публикаций дало ему повод нанести визит своему высокопоставленному брату. Дело, похожее на редкой красоты и запредельной сложности китайскую шкатулку с секретом, сразу с несколькими секретами… шкатулка в шкатулке, манившая посильнее сладкой дозы наркотического допинга. Шерлок просил, уговаривал, угрожал… унижался так, как никогда в жизни. Майкрофт неизменно отказывал, понимая с какими персонами и в каком тоне будет беседовать невыносимый, бесцеремонный, не признающий личного пространства и эмоционального такта Шерлок. Теперь же бросив жадному до мозгодробильных деликатесов детективу бесценную, беспроигрышную кость, Майкрофт Холмс оплатил братское сотрудничество сполна. О второй, более важной составляющей заключенного соглашения, умышленно не озвученной в последнем разговоре, мистер Британия благоразумно умолчал. Использовать отточенный до бритвенной остроты уникальный, но абсолютно неуправляемый интеллект вслепую в данном конкретном случае было как безопаснее, так и проще… Пока… Шерлока хватило на два дня. То, чего он добивался так долго с той маниакальной настойчивостью, с какой теперь пытался всеми силами отвязаться, стало казаться скучным, примитивным, как карманная кража кошелька и совсем несвоевременным, учитывая сложившуюся ситуацию… И все потому, что тот, из-за кого он пошел на сделку с «дьяволом» в лице своего личного заклятого врага, метался в беспокойном, мучительном сне, сбивая простыни, пропитывая пóтом ставшую бесформенным комком подушку, послушно ел с ложки и безропотно позволял мыть себя губкой в наполненной горячим паром душевой… Когда и как эта вселенная поменяла полюса, Шерлок понять так и не успел. Просто кожа под его пальцами льнула золотистым шелком… Солнце покрыло ее полностью живой теплой бронзой. Даже там, внизу, где ожидался бледный след от белья. Удивительно, но Джон явно не смущался собственной наготы… Просто запекшиеся от жажды губы не уступали мягкостью ванильному суфле… Шерлок знал, он прикасался. К губам. Чтобы заставить Джона хоть немного попить. Просто… нет, совсем не просто было втащить это обмякшее, не тяжелое, но так неловко прижатое к себе тело в ванну. А потом стало уж совсем проблематично заставить себя раздеть его сначала до белья, а потом и дальше… И не пялиться… «не пялиться, я сказал!» на доступную для глаз плоть… У Джона жесткие, торчащие ежовыми иголками волосы… Шерлок это тоже проверил. Эмпирически… и ему почти не совестно… он проверял не только на голове… У Джона гибкое тело, упругое, податливое, если провести по нему ладонью… если огладить выступы лопаток, твердость ключичной косточки… скользнуть кончиками пальцев в уютную складку возле паха… почувствовать, как оно отзывается даже в равнодушном беспамятстве и испытать жгучий стыд, словно это было насилие… …и альфа заворачивал свой бесценный груз в большое полотенце, заставляя себя не думать о гладких коленках, что оно не в состоянии было скрыть… и о том, что не смог удержаться, чтоб не коснуться одной из них губами… У Джона синие, помутневшие от беспамятства глаза. Он открыл их по дороге в чистую, перестеленную постель, невидяще скользнув пустым взглядом по обращенному к нему лицу, тихо вздохнул и уютно устроился на гостеприимной, облепленной влажной рубашкой, груди. Шерлок замер на миг на месте со своей уснувшей ношей и с возмущением понял, что невыносимо хочет потереться щекой, кстати, небритой еще с утра, о соломенную макушку… … С самого начала Шерлок понял, что-то не так… все не так. Джон почти ничего не ест, спит беспокойно, если никого нет рядом… а быть рядом мог только он, страшно занятый такой вкусной, желанной загадкой, детектив… И почему «та вкусная и желанная» загадка вдруг стала такой пресной и обременительной? И как объяснить Майкрофту, что Шерлоку теперь совсем не до нее? Двадцать восемь лет, продержавшись на эмоциональной аскезе, отнюдь не исключавшей плотских развлечений, но именно развлечений, он почувствовал, что тонет. Тонет в новых желаниях тела, в незнакомых, непривычных рассудку приоритетах… в разгорающихся до размеров вселенского пожара тлевших до сей поры искр первородного соблазна… Измученный борьбой инстинкта с логикой, он позвонил Майкрофту. Выслушав массу нелестных, саркастических эпитетов в свой адрес и вынужденный держать телефон на почтенном от ушей расстоянии, дабы не оглохнуть от мощи братско-правительственного негодования, он дождался пока стихнет шторм на телефонной линии и сухо заверил, что через пару дней все данные по этому скучнейшему делу, которое по зубам даже умственно-обделенному контингенту Скотланд-Ярда, ляжет на стол высокопоставленного заказчика, если дорогой Майкрофт перестанет надрываться и позволит Шерлоку закончить расследование… Он, и правда, закрыл дело за два дня. Вернее, собрал доказательства причастности трех членов королевской семьи к торговле вывезенными во время войны с оккупированных территорий бесценными экспонатами нескольких крупных музеев, сотрудничества с нацистами одной из монарших ветвей, что вполне могло повлечь за собой изменение всего порядка престолонаследования, одного подложного баронства, по законам Британии светившего пожизненным сроком, и банкротства одного из приближенных к короне родов… Попутно вскрылся массированный шантаж, контрабанда и попытка вербовки государственного служащего весьма высокого ранга в интересах политического и промышленного шпионажа… Каждый эпизод можно было бы развернуть в отдельное громкое дело, если бы их не объединял тот факт, что во всех случаях заказчиком и заинтересованным лицом выступал один конкретный человек, ни имени, ни личности которого не знал никто из участников, и известный каждому из них по единственной литере «Большая М»… Шерлока совершенно не волновало, что со всей полученной информацией будет делать его озабоченный благополучием страны и короны Майкрофт. Он просто вывалил на его безграничный стол полулегально добытые документы, добровольные признания и нечаянно выболтанные факты, предоставив тому разбираться с последствиями. Вечером третьего дня, уставший, вымотанный и не получивший привычной дозы адреналинового коктейля, как бывало раньше после выполненной работы, Шерлок внезапно для себя оказался у ног своего нового знакомца, в попытке спасти предмет столовой утвари, уютно улегшийся в ладонь, словно чье-то замершее в тревожном ожидании сердце… Не мог же он позволить ему разбиться? …а потом позвонил Майкрофт… … Ничего не происходило целых пять недель. Джон вписался в повседневность Бейкер так легко, словно именно его присутствия там и не доставало до той поры. Словно это его рук так долго ждала их гостиная, скопившая ему в подарок самую пушистую, отборную пыль, на которой так и тянет написать что-нибудь выдающееся… Словно это его тепла не хватало тщательно протопленному камину, чтобы Шерлок перестал возле него мерзнуть… Наверное, именно его терпению было под силу выносить частые смены настроения жильца «номер один», которого даже образец всепрощения, миссис Хадсон, считала своей карой Господней… Джон заключил пакт о ненападении с кухней, и ее вызывающая чистота приводила Шерлока в тихое бешенство после очередной неудачи с экспериментом, последствия которого исчезали с завидным постоянством и необъяснимой скоростью. Но тихое бешенство очень скоро переходило в категорию громкого протеста, когда он лез в холодильник за свежим кандидатом на новую затею. Сверкающие полки торжественно несли на своих стеклянных плечах только свежие и съедобные экспонаты. Тропический ураган с красивым именем «Шерлок» бушевал в теплой, уютной и ставшей, наконец, обитаемой гостиной, словно шальная пуля не находя цели, яростно размахивая музыкальными руками у Джона перед носом. Когда скорость движения падала до воспринимаемой глазом, а звуковая волна низкочастотного возмущения уже не заставляла дребезжать оконные стекла, Джон, оторвавшись от книги и словно впервые заметив присутствие выдающейся личности, улыбался своей самой светлой улыбкой и просил поиграть что-нибудь романтичное… Результат был все время неизменным. Шерлок застывал на месте, давясь последней фразой и забывая, что хотел еще сказать. А потом молча разворачивался и уходил к себе, прямой, как палка, с отпечатанным на спине меморандумом оскорбленного достоинства. Но уже через десять минут возвращался со скрипкой в руке и смущением в раскосых оленьих глазах и играл что-то нежное, умиротворяющее… что-то свое… пока вымотанный борьбой с ним Джон не начинал клевать носом. Когда Шерлок в очередной раз забывал поесть, занятый очередным делом, что вполне счастливый бескровным примирением Лестрейд грузил на гордо ссутуленные у вечного микроскопа плечи, рука в неизменно застегнутой на манжет рубашке, едва не касаясь занятых предметным стеклом рук, ставила перед ним на стол чашку свежего кофе… черный, два сахара… и неразлучную с ней тарелку с аккуратной горкой толстых сандвичей. И как бы возмущенно не топорщились острые, словно сложенные драконьи крылья, лопатки, как бы раздраженно не отфыркивался мистер Сарказм, наутро пустая чашка в компании заполненной лишь сухими крошками тарелки гнездилась в раковине для грязной посуды. Это было тоже маленькой победой Джона в большой войне. Мыть посуду Шерлок так и не собирался, зато и перестал разбрасывать ее по всей квартире… Эти недели совершили чудо, и Джон уже оказался в ней чем-то постоянным, стабильным и правильным, существовавшим в этих стенах, наверное, еще до их возведения. И как бы спокойно и почти равнодушно Шерлок не вел себя в его присутствии, только он знал, ЧТО чувствовал он сам при этом. …рука, одетая в мягкий флис еще не коснулась его плеча, а Шерлок уже знает… теплое дыхание толкнуло волосы на его затылке, запустив жгучую электрическую змейку в самый центр позвоночника… и какая разница, что там, в запотевшем окуляре? …Джон никогда не стесняется спрашивать, если ему непонятно. От его восторженных глаз развязывается язык и Шерлок готов часами обсуждать с самим собой особо каверзную задачку, подхлестываемый неизменными «вот черт!», «невероятно», «совершенно необыкновенно», звучавших всегда совершенно искренне из приоткрытых в изумлении губ… его потрясающих губ… …Шерлок раздражен. Он упустил подозреваемого, вымок под дождем и его не взяло ни одно такси… с него течет, а ботинки бесповоротно испорчены… Но он в три прыжка пересекает скрипящую третьей и восьмой ступенькой лестницу, чтобы увидеть, как присев возле духового шкафа, Джон задумчиво созерцает ванильные булочки, которые розовеют надутыми щечками от его пристального внимания, как их корочка лопается неровными, моментально запекшимися краями, как изюмные крапинки сочатся медовой слезой, наполняя весь дом пряным ароматом… И Шерлок перестает думать о горячей ванне и сухом белье, а думает только о НЕМ… Как ребенок, в пору детской открытости, увидев безлунной ночью на черном бездонном небосводе удивительно яркую звезду, доверчиво подмигивавшую ему, и только ему одному во всем мире, влюбился без памяти в ее недостижимую красоту, но пережив взросление, если и не забыл, то спрятал ее ото всех, да и от себя тоже, в самом дальнем уголке своей памяти, храня ее покой. А теперь, прикоснувшись к слабому, отраженному ее свету, вспомнил, почувствовал, словно вернулся домой, где тепло, спокойно… где тебя давно ждут… Это было странно. … А потом Джона начали возить на допрос. Каждый день… Черная, тонированная машина парковалась возле двери на Бейкер, двое похожих, словно однояйцовые близнецы, мужчин сажали его на заднее сиденье и увозили в неприметное для незаинтересованного взгляда учреждение. Шерлок был растерян. Шерлок был убит. Шерлок был в ярости… Больше всего его бесило, что его отказались туда пускать, как в качестве консультанта, так и опекуна… Шерлок орал на Майкрофта… Грег орал на Майкрофта… потому что его тоже отказались пускать… на кого орал Майкрофт осталось тайной, но если его и продолжали пускать на допросы, то сами допросы все длились и длились, словно зимняя ночь в середине декабря, тягостно и бесконечно. Джон устал. Нет, он ждал чего-то подобного с того самого дня, как погиб муж. Ему было нечего скрывать, нечего утаивать, но ледяной озноб заползал ему за воротник, едва он снова и снова слышал тихий скрип шин за окном. Ему задавали одни и те же вопросы. Он продолжал давать одни и те же ответы. Он знал, что и как его спросят в следующий раз и слова начинали срываться у него с губ раньше, чем звучал голос следователя… …нет, не знаю… …никаких записей мужа не видел… …Ник не просил перезванивать… …ездили… Шотландия, Марокко… honeymoon*… …гости?.. редко, раз или два… описать?.. …поручения?.. …да, есть блог… в сети… ничего особенного… …нет, не знаю… …никаких записей… И так по кругу. Каждый день. Джон устал. Он подолгу теперь сидел вечерами в своем кресле, уставившись невидящим взглядом в едва тлеющий камин. Кухня и гостиная постепенно превращались в территорию, настигнутую запустением, зарастая пылью, грязной посудой и тягостной тишиной, словно удушливой паутиной. На восьмой день, белый, как мел Шерлок, не в силах больше переносить безвольно поникшие плечи и безжизненное, осунувшееся лицо, зло сощурив высветленные болью, словно кислотой, глаза, ушел к себе, где Джон не мог его услышать и набрал номер брата. - Прекрати это. Я все сделаю сам. - Ты не знаешь… - Знаю. Тебе нужен тот код и точка доступа. Код Ника Уотсона. - … - Майкрофт! - … - пожалуйста. - Второй попытки у тебя не будет, Шерлок. Или код, или его отправят в такое место, где никто не слышал об электричестве… ---------------------------------------------------------- * Honeymoon – медовый месяц.