Одна маленькая проблема

У Джона податливое, отзывчивое на ласку тело. Со всем его нетронутым жаром, неразбуженной чувственностью оно нравилось Нику. До такой степени нравилось, что он забывал о работе и терял самообладание, хотя между ними и не было той тесной привязанности, какой-то особенной страсти, какую можно было бы ожидать в браке альфы и омеги. Но Джон и без того был ему благодарен. С ним он не чувствовал себя принужденным к любви. По большому счету, они оба были свободны в своем выборе… Но теперь постыдная омежья сущность хныкала и хотела совокупляться, впитывая всей кожей ненавистный и желанный запах возбужденных альф, ожоги от прикосновения их бесцеремонных рук… …неправильная, сломанная игрушка «Джон», обдирая ногти, царапала пальцами бетон холодного пола, кусала до крови губы и хрустела ноющими скулами от отвращения к самой себе и давила, давила, давила в себе жаркие, сладкие, мучительные желания… Если Шерлок умел отключать чувства, когда они мешали ему, Джон, для сохранения своей личности, научился отключать разум… Вы хотели кусок плоти? Да, пожалуйста! Забирайте… …пока один из них облизывал ему рот… поцелуем Джон наотрез отказался ЭТО называть… второй ласкал и мучил его возбужденное естество в паху. Двое альф неторопливо и самозабвенно удовлетворяли омегу, отдаваясь процессу со всей ответственностью. Если в своей жизни эта парочка занималась только сексом и убийствами, то стоило признать, что делала она это совершенно профессионально. Джон не был уверен в том, что значил приказ их хозяина, но они его действительно «не тронули». В том смысле, что полного, завершенного акта так и не случилось. Никакого проникновения, никаких посягательств на интимное вторжение, ничьего стояка внутри его тела. Ничего ТАКОГО… Но то, что они с ним творили… Когда стали заметны его ободранные пальцы и стертые плечи, тот самый небольшой диванчик принял на себя вес трех тел. Если бы Джон позволил бы себе в тот миг хоть каплю рассудка, он бы удивился, как нежны они были, эти большие ладони, с классическими мозолями от курка на пальцах, с неожиданно аккуратно ухоженными ногтями и бережными прикосновениями… но Джону было все равно. Их руки, губы были везде. Поцелуи ласковые и жадные покрыли и лицо и грудь с острыми сосками и вмиг покрывшиеся нервными мурашками бедра, добрались до выступающих косточек на ступнях… Не осталось ни единого дюйма кожи, ни одного укромного уголка, куда не добрался бы шершавый, горячий, настойчивый язычок. От насилия их отделяла тонкая, но острая как бритва грань, и это возбуждало еще больше. Омежье тело отзывалось как эхо, превращая самый тишайший стон в сумасшедшую, истекающую похотью мелодию. Пах горел, когда умелые пальцы смыкались на основании его небольшого, ровного, красивого члена, а жадный рот втягивал тугую головку, как спелую вишенку с макушки торта. Меж бедер бродили отголоски сладкой дрожи, а вторая пара рук без устали оглаживала спину, ягодицы, не отказывая себе в удовольствии привести кончиком пальца по теплой ложбинке между ними, очертить подрагивающее, упрямо сжавшееся колечко… Реальность Джона разбилась на куски, рассыпалась рваными, тлеющими клочьями. Он путал события в своей опустошенной, заполненной багровым туманом голове. Его тошнило от отвращения к себе самому за то, что он не мог, не хотел их останавливать, что ему это нравилось. Даже та несвобода, на которую он был обречен, прямо сейчас доставляла удовольствие. …он все еще слышал, как звонко лопнул скотч, поддетый лезвием пружинного ножа, отстраненно смотрел, как одежда беспрепятственно покидает его тело… а ведь он мог хотя бы попытаться… Сколько раз он кончил в этот день, Джон не запомнил, но в одном из осколков памяти он застукал себя размазывающим то ли свою, то ли чужую сперму по животу и облизывающим кончики перепачканных пальцев… Потом эти самые пальцы захватили совсем другие ненасытные губы, оторвавшиеся, наконец, от его ступней. Второй жаркий рот неторопливо и тщательно выстилал его шею причудливым узором из пылающих засосов, раз за разом сбрасывая Джона в темную, бездонную пропасть. На этом Джон, очевидно, выпал из сознания, и очевидно, надолго. А очнувшись от сладкого беспамятства, почувствовал, что у него невозможно болит спина после того, как он выгнулся, хрустнув позвонками, сильно саднит горло, как он надеялся, от его криков. Тело, волосы, каждую пору пропитал густой, резкий запах чужих рук и чужого семени, въевшись намертво в кожу, как татуировка. Пряное мускусное облако окутало его с ног до головы, мешая дышать, разъедая глаза и ноздри, и он безуспешно пытался стереть тыльной стороной ладони снова и снова выступающие бессильные слезы. Утомленная и такая же вымотанная парочка заботливо попыталась напоить его водой, но Джона тут же вывернуло горькой желчью. Мокрое полотенце оказалось очень кстати, и после второй попытки ему удалось все же немного попить… Он помнил, как ему сделали укол, и голову наполнила невесомая дымка, все стало безразлично и легко… Ему даже помогли одеться и посадили в машину… наверняка, в ту же самую, снова ласково убаюкавшую его измученное существо. И странно, но до нее он дошел сам… А потом время вновь сломалось, как старые часы, скомкалось, разлетелось цветными осколками огней, проносившимися за стеклом автомобильных окон. Где его высадили, Джон так и не понял, но оказалось, что уже почти ночь, он потерялся в человеческой реке, бредя, не разбирая дороги. А когда марево в голове рассеялось, он оказался в совершенно незнакомом районе, стоящим на самом краю тротуара почти пустой улицы… Он пошатывался на нетвердых ногах, слушая, как в изнасилованном мозгу перекатывается посторгазменный коктейль и крутится, будто рэперский рефрен «не трогайте его… не трогайте его… не трогайте его…». Джон по-идиотски хихикнул. Как-будто для того, чтобы трахнуть, нужно обязательно загнать ему в задницу именно и конкретно чей-то грёбаный член… Да разве этот чудесный, восхитительный, лакомый… мистер Мориарти не поимел его перед ЭТИМ, запустив свои похабные лапы Джону под рубашку, или пальцы ему в рот?.. Наркотический дым в голове потихоньку таял, и Джон думал об этом с сожалением… Смешно, ей богу… Какая трогательная забота!... Как бы малыш Джонни не наложил на себя руки от огорчения! Чушь. Не может омега себя убить. Вот не может, и все… Природная блокировка остановит его даже в шаге от парапета. Джон знает. Джон пробовал. С этим можно жить. С этим невозможно смириться… Он вдруг обнаружил, что промок, сильно замерз, и в ботинках хлюпает вода… Редкие пешеходы старательно обходили его, принимая за наркомана под кайфом или пьяного. И только молодая пара отчего-то остановилась поодаль, и высокий, с короткой военной стрижкой парень спросил, не нужна ли ему помощь… До Бейкер он добрался уже за полночь… … Джеймс просчитал его с редкой точностью. Через три дня в организме Джона начнет бушевать гормональный ураган, и ему придется либо как-то склонить к сексу Шерлока, либо сходить с ума в своей комнате в компании пары безделушек на батарейках… А впрочем… Ему уже будет все равно, кто именно будет удовлетворять его тело, ему всего будет мало. Течка не спрашивает несвязанных омег. И если все обстоит, как сказал Джеймс, у Джона большая… очень большая проблема… До того, как Джон обзавелся парой, ему приходилось принимать супрессанты, брать краткосрочный отпуск и запираться в квартире, доводя себя до обморока в процессе постыдного самоудовлетворения. Теперь прибегать к таблеткам было уже бессмысленно, помогали они не слишком хорошо и то при условии, что пить их следовало весь цикл. Но Джон хотел детей. И надеялся, что «вот уж на этот раз…». Шерлоку придется рассказать. … Тишина и скромный уют дома, который Джон уже привык называть своим, принял его в свои объятья, словно теплое пальто озябшие плечи. Но для него это оказалось последней каплей. Можно перетерпеть, когда тебя мучают, но почти невозможно вынести, когда тебя начинают жалеть. Дом его жалел… Раздевшись донага, Джон бросил пропитавшуюся чужими запахами одежду в плетеную корзину для белья, хотя ему до чертиков хотелось сжечь ее без остатка на тлеющих углях камина в темной гостиной, чтоб алые искры унесли саму память об этом дне через печную трубу прямо в низкое плачущее небо. Джон влез под душ, выкрутив до отказа рукоять горячей воды так, что на него хлынул почти кипяток, заполнив ванную комнату плотным белыми паром. Кожа вспыхнула, словно на нее плеснули кислотой, Джон яростно тер себя грубой мочалкой, безжалостно, до нестерпимой боли вгрызаясь в тело, стремясь смыть, соскрести, содрать с себя невидимые, но все еще жгущие прикосновения чужих рук, влажные, пламенеющие отметины поцелуев, липкий аромат грязной похоти… Он все еще чувствовал все это на себе, ему казалось, что свидетельства его падения кричат о себе на сто миль вокруг, это бесило, лишало сил и разума… и он метался в разоренной душевой, грохоча на весь дом и умирая от стыда. Когда несчастный кусок мыла, так и не сумевший заглушить отчаянье запахом любимой им лаванды, выпал из его руки, наверное, в двадцатый раз, Джон устало опустился на дно ванны, зябко обнял себя за ошпаренные, болезненно саднящие плечи, ткнулся лицом в стертые колени и по-детски заплакал. То, что на голову ему льет уже почти ледяная вода, Джон заметил лишь после того, как стучащие зубы прикусили язык. Слезы закончились, очевидно, вместе с кипятком в бойлере, оставив после себя только опустошенность и смертельную усталость. Джон завернул оба крана, выбрался из ванны, не потрудившись вытереться, влез в тут же промокший халат и ушел в свою комнату. Шерлок не пришел… От этого было одновременно и больно, и хорошо. Он не мог не заметить ни отсутствия Джона, ни его возвращения, ни устроенного им погрома. В другой ситуации Джон счел бы это признаком бесчувственности. Шерлок точно был дома. Не заметить его пальто, обосновавшееся на столбике лестничных перил в прихожей, Джон не мог даже в своем разбитом состоянии. Но Шерлок не пришел, и Джон был ему за это благодарен. ЕГО жалость Джона просто бы убила. Вопреки всем пословицам и мнениям, он считал, что математические принципы в области человеческих чувств не работают. Беда, павшая на двоих вовсе не становится меньше, а поделенный надвое стыд усиливает его стократ… Сдернув с постели покрывало, он бросил его на пол неопрятной кучей, добавив туда же влажный, противно липнущий к телу халат, и забрался под одеяло голышом, свернувшись в маленький комочек и оставив на поверхности лишь торчащие ежовыми иголками мокрые волосы. Сон проглотил его быстрее, чем тяжкий вздох слетел с губ… … То, что утро за окном было радостным, Джон не заметил. Радость умерла вчера, выпитая, выдавленная из него чужими руками, не собиравшимися спрашивать позволения… Ему пришлось одеться. Но кроме белья и рубашки на нем так ничего и не оказалось, потому что сразу под вешалкой с одеждой он обнаружил пару альбомов с фотографиями и целый ворох бумаг, оставшихся ему после учиненного досмотра спецслужб. И все вспомнил… И про три дня, и про обещание мистера Мориарти, и про Шерлока, видимо, все еще спящего за этой стеной… И опять, как вчера, стало страшно. …Джон метался по комнате, как попавшая в капкан зверушка, все еще не отчаявшаяся до той последней крайности, чтобы отгрызть себе лапу. Зверёк все еще надеялся. Зверёк все еще искал выход… Джон пересмотрел каждую фотографию… каждый клочок… Если ЭТО действительно касалось их с Ником двоих, паролем могло быть и название памятного им места, какая-то сказанная фраза, связанные с общими событиями даты… Да кого он обманывал? Это могло было быть что угодно… Ему и целой жизни не хватит, чтобы понять! Расшвыривая вещи, устлав пол белыми флагами свой капитуляции, Джон опустился на пол посреди стихающего бумажного снегопада. И когда резко распахнувшаяся дверь, вновь подняла в воздух рассыпанные у входа обрывки, Джон даже не поднял головы. «…Шерлок толкнул свое непослушное, отяжелевшее тело вперед, опускаясь на колени и присев перед сжавшейся в комок, почувствовавшей вторжение испуганной фигуркой, бережно отцепил от ее головы нервно стиснутые ладони, в пальцах которых остались зажатыми несколько коротких светлых волосков, приподнял лицо за подбородок…» А потом все смешалось… спуталось в диком клубке гнева, бессилия, злых слов и нежных, жалобных глаз… И робкой надежды, что он, только он сможет… В него верил даже Джеймс Мориарти… «…Джеймс Мориарти! …» … Шерлок присел возле, склоняясь к самому лицу. Джон отпрянул, полоса солнечного света перечеркнула его глаза нестерпимой лентой, высветлив темные радужки, ставшие неправдоподобно яркими, почти без полутонов. Шерлок увидел, как вопреки всем биологическим законам, зрачки не обратились в маленькие точки, а наоборот, растеклись чернильными кляксами, вытесняя синеву, словно Джон слеп, словно ему было больно, словно он вдохнул полную дозу кокаиновой пыли… Все, что правильного и нужного хотел сказать Шерлок, все провокации и словесные конструкции, подготовленные им до этого момента, мгновенно стали пустыми и ненужными… Потому что он понял, почувствовал… Шерлок никогда не верил в предназначенность, в фатум, в мистические таинства, даже просто в совпадения. Он не верил даже в существование души… В его безупречных Чертогах для нее просто не оставалось места… Кроме графичной логики, математически выверенной реальности, ничто не имело права на существование в прекрасно отлаженном устройстве его личности… А вот теперь, в этом монохромном мире, в его холодных, гармоничных глубинах, радостно и властно бушевали неземным огнем, беспечно пожирая в своем ревущем пламени страницы очень умных, практичных и таких сейчас бесполезных справочников, синие, заполнившие собой половину мира, цветы, таким теплом отражавшиеся в этих испуганных, растерянных глазах ЕГО омеги… Джон тоже знал… То, от чего он бежал всю свою жизнь, что считал проклятьем и ненавидел всей потерянной душой, догнало, настигло, привело окольными путями, завершая полный круг, к той самой предрешенности, судьбе, природной сути, решая за него самое личное, самое интимное… Лишая свободы воли и свободы вообще… Принять, подчиниться было бы так сладко! Так хотелось уткнуться лицом в большие, ласковые ладони, хотелось чтоб его губы стерли, наконец, с Джона ненавистный, так и не смешавшийся с его запахом, аромат других… почувствовать себя целым, наполненным любовью… Не вожделением, а именно любовью!.. Но одна-единственная мысль о том, то это волшебство – всего лишь морок, наведенная, генетически заложенная программа элементарного размножения, чья главная цель – заставить его думать только о спаривании с предназначенным конкретно для него одного идеальным самцом, накрыла Джона холодной, черной волной, заглушая голос сердца, тихий, истекающий кровью в неравной битве любви и ненависти… Шерлок знал, что Джон левша. Поэтому пропустил неожиданно мощный хук в челюсть. Джон ударил правой… Жесткий кулак свалил альфу, как подкошенного. Стремительная пружина в развевающейся рубашке метнулась на выход, мелькнув на прощанье крепкими лодыжками. По лестнице забарабанил гулкий топот, завершившийся сумбурной, переходящей в панический крик, возней в прихожей. Пошатываясь и моргая слезящимися глазами, Шерлок спустился вниз и обнаружил Джона сидящим возле запертой на ключ входной двери. Он подошел и неловко присел напротив. - Джон… - разбитая губа мешала говорить, - пожалуйста… остановись. Я знаю, чего ты боишься. Но клянусь тебе, - не делая ни малейшей попытки дотронуться, он склонился к самому лицу, - я никогда не прикоснусь к тебе, если ты не позволишь. Никогда. Пожалуйста, останься… иначе мне придется догонять тебя всю оставшуюся жизнь.