Одна маленькая проблема

Шерлок решал его, как уравнение. …он сократил левую сторону… там, где сердце… на Ника и вынес за скобки Майкрофта… …он менял местами переменные времени и вводил новые константы обещаний, принял сомнения за величины, стремящиеся к нулю… …приравнял градиент тающей синевы к коэффициенту теплого дыхания, помноженного на амплитуду и частоту пульса, бьющегося в голубых струнках вен… …желание, возведенное в степень и взятая от него производная, дали бесконечную величину, превращаясь в красивый, правильный интеграл близости, определенный по параметрам Шерлок-Джон… Он долго-долго смотрит в затуманенные, наполненные плещущей через край тревогой, глаза, словно в них таилась вся неразгаданная соль вселенной, а потом начинает целовать. Глаза, виски, скулы, кончик носа, упрямый подбородок… губы… Эти невозможные, приоткрытые, искусанные свидетели его мучений. Они мягкие, чуть робкие от все еще неразрешенных сомнений… влажные и чуткие… Оторваться от них совершенно немыслимо и не проникнуть за их невесомую преграду просто преступно… И Шерлок беззвучно спрашивает после каждого поцелуя: «нет?.. нет?.. нет?..», пока одно из них, наконец, не возвращается к нему осмелевшим «да…». …жажда и гладкий фарфоровый предел зубов… терпкая, жадная война языков… один на двоих воздух первого рваного стона… …оторваться, вдохнуть судорожно рвущимися легкими… Шея, пульсирующая жилка на ее излучине… бесконечно тянет прикусить этот трогательный родник, но нет, нельзя… нельзя… не теперь… Шерлок только и всего очертил ее рисунок кончиком языка, забегая в местечко за ухом… О, эта чудесная, алеющая словно живой уголек, маленькая пунцовая мочка… И ямочка в ложбинке возле ключиц, сладкая, словно дикий мед, кожа… - Шерлок, нет… нет… - беспомощно шепчет Джон и вдруг с изумлением застает свои же руки за тем, что они торопливо стаскивают одежду с этого невозможного человека. Руки знали свое дело, и Шерлок уже расстался с халатом и как раз прощался с домашней растянутой футболкой из тонкого хлопка… Джон вздернул ее, обнажая впалый, упругий живот и заставляя оторваться от увлекательного выцеловывания его собственных плеч. Его мятая рубашка уже пала к их ногам, словно крылья, сброшенные усталым ангелом, отважившимся стать человеком… И хотя что-то еще оставалось на их тянущихся навстречу друг другу, как разнополюсные магниты, телах, как последний довод, как последняя возможность отступления, но… Джон пылал… В подернутых поволокой глазах не было ни грамма здравого смысла, сомнений, душевных метаний, обреченной тоски… Ничего, кроме безбрежной страсти, самого ненасытного желания. Сердце исправно гнало по венам яростную, дикую кровь, легкие исправно снабжали ее кислородом. Тело, еще вчера казавшееся неловким, угловато-забавным, прямо на глазах обретало тягучую плавность линий, гуттаперчевую ленивую пластику. Скромный, неброский бутон распускал свои лепестки, превращаясь в чудесный, редкой красоты цветок, чаруя умопомрачительным ароматом прованской лаванды, вербены и мускуса… … Он невысокий, без атлетично-греческих пропорций и, наверное, далеко не красавец… В том смысле, что эталоном изящества и совершенства его не назовешь. Но Шерлок уже понял, как обманчив он может быть на первый взгляд… Рикютя… В Японии так называют один из пяти любимых цветов. «Чайный цвет Рикю», неяркий, но очень благородный желто-зеленый оттенок свежезаваренного напитка. Эстетика неброского, подчеркнуто скромного, таящегося в тени и подернутого патиной времени, не показного внешнего блеска, а глубокой внутренней чистоты… Да… его оценили бы там по достоинству, и, возможно, жизнь сразу нескольких человек сложилась бы совсем по-другому… Вот только Шерлоку не хотелось сегодня даже думать, что этот дом мог никогда не узнать Джона Уотсона… Комната Джона похожа на разоренное грозой гнездо. В ней сумеречно, холодно и нет места любви… И Шерлок вдруг легко подхватывает свою омегу на руки. …он никогда и никого еще не носил на руках… …и Джона на руках не держал еще никто, даже бывший муж. Но о Нике он впервые не вспоминает… …спальня Шерлока встретила их утренней свежестью и солнечным светом из-за полузадернутых штор… … Джон обнажен. Совершенно. И все же, его невозможно было назвать голым, нет. С ног до головы он был одет в золотистую, живую наготу и нисколько не смущался показать ее… Джон похож на изысканную, хрупкую чашку из тонкого фарфора… Нет, не то… У него гибкое, теплое тело, как у молодой, беспокойной ласки. Упругая энергия под гладкой, загорелой кожей… Невозможно оторваться, невозможно перестать гладить… Беспощадная приманка для губ… И от каждого касания он издает прекрасный, тихий звук: вздох, стон, всхлип, как влажный шелест листвы. Темнеющие с каждым мигом, наполненные венецианским ультрамарином, глаза были внимательны, удивленно-доверчивы и по-детски чисты. Потому, что это вечное, изначальное желание, эту жаждущую откровенность возбуждения никому в тот момент не пришло бы в голову назвать грязными… Разметавшееся на небеленом льне тело гибкой, подвижной, как ртуть, ящеркой бессовестно демонстрировало гладкие, соблазняющие взгляд изгибы бедра, легкую угловатость согнутого колена, чуть покачивающегося, как от легкого ветра, уютный излом ключиц и плавную линию шеи, и склоненной к одному плечу головы. И дрогнувший от желания пупок на втянувшемся прохладном животе. Шерлок целовал его. Медленно, тягуче, бережно… Словно собирался посвятить этому восхитительному занятию всю оставшуюся жизнь, словно пытаясь разгадать вечную загадку бытия… Губы. Потрясающие губы Джона. Мягкие, но очерченные по краю упрямой кромкой, с чуть пряным вкусом диких трав, сладкой вербены, сухой полыни и холодного морского ветра… Он целует их долго, вдумчиво, прихватывая то одну, то другую кончиками зубов, и отпустив лишь тогда, когда закончившийся в легких кислород настоятельно обжег ему гортань. Но в тот же миг павшее знамя любви подхватил Джон, приоткрытым ртом захватив беглецов, словно страшась перерыва, словно испугавшись, что Шерлок может устать… или передумать… - Джон… маленький мой… - Шерлок бормотал, словно бредил, - хороший… сладкий… Чудесный, невозможный Джон казался ему диковинной, сияющей жемчужиной. Он держал ее перламутром своих ладоней, укрывал ото всех простертыми в сумерках крыльями объятий, боясь уронить или утратить. Потому что сама мысль об этом причиняла нестерпимую боль… И вот следующий поцелуй соскользнул в ложбинку возле ключиц, взметнулся к заалевшему уху… вернулся к шее и плечам… Прерывистый, чуть хриплый стон стал ему наградой. Две большие ладони нырнули вдоль ребер, обняли теплые, сдвинувшиеся навстречу друг другу лопатки. И тело охотно выгнулось навстречу жадным губам, подставляясь под нежные пытки, пламенея затвердевшими сосками цвета жженного сахара и точно такие же на вкус прикосновения острого, нетерпеливого языка… И внизу живота он тоже упругий, и гладкий, и горячий. И напряженная плоть прижимается к кофейно-бронзовым волоскам мускусного паха, нетерпеливо подрагивая, когда Шерлок подносит к ней руку, словно обладая собственной волей, она жаждет ткнуться ему в ладонь атласной, блестящей головкой… Невообразимо… А Джон смотрит своими темнеющими июльскими глазами и думает, Бог знает о чем… И от этого взгляда у Шерлока плывет в голове, словно Джон редкий сорт выдержанного коньяка… Шерлок легонько сжимает почти болезненную твердость плоти в прохладных пальцах, и июль исчезает, стыдливо укрытый пушистыми песочными ресницами, а приоткрывшиеся губы все силятся сложить что-то в слова, но у них получается только «Шерлок…» Джон толкается в накрывшую его руку, он почти не силах вынести это еще мгновение… Шерлок тянется вверх, не разрывая контакта с чудесным сокровищем, пальцы ласкают, зарываясь в ворох мягких завитков, удивляясь, как они не похожи на те, льняные иголки на спутанном затылке… подхватывают отяжелевшую, поджавшуюся мошонку. Губы накрывают бессвязно бормочущий, беспомощный рот, нежно, осторожно, пробуя его дыхание на вкус. Оно пахнет мятой и медом… и жарким летом. А потом Джон прикусывает ему губу, и Шерлоку приходится бороться за отвоеванную территорию… Когда губы распухли у них обоих, а в легких закончился кислород, обоюдное перемирие пришлось очень кстати. Но Шерлок первым нарушил его тихий покой, пустившись в новую конкисту, оставляя памятные вешки своих завоеваний на выгнувшейся шее, вдоль резко вычерченных ключиц, на багровых горошинках аккуратных сосков, на маленькой ямочке вздрогнувшего пупка. Рука все еще продолжала свою ласковую провокацию, смыкая и расслабляя пальцы вокруг горячего, пульсирующего ствола, двигаясь от самого основания к ребристому колечку под головкой, накрывая подушечкой большого пальца приоткрывшуюся щелочку на макушке и медленно, растягивая удовольствие, растирает по ней густую, прозрачную смазку … Оторваться от созерцания разметавшегося на льняных простынях нагого, прогнувшегося гибким мостиком тела Шерлоку все же пришлось. Совсем рядом с его лицом, как бы случайно, покачивалось загорелое гладкое колено, согнутое так удачно. Было преступлением его проигнорировать… А Шерлок, несмотря на всю убежденность его высокопоставленного брата в обратном, был законопослушным гражданином. Зацеловывая колено, он с удовольствием послушал, какие именно стоны получаются у Джона, если провести языком по внутренней стороне его бедра… Или как он начнет хныкать, если запустить ему руку под ягодицы, огладить их волнующую округлость, прочертив краем ладони горячую ложбинку. Джон перестает соображать совсем, нетерпеливо ерзает, мечется и бестолково шарит руками по коже Шерлока, словно слепой. Что-то бормочет, смотрит беспокойно, почти испуганно… У Шерлока жмет сердце от непереносимого желания прижать его к себе, укрыть ото всех, гладить по спутанным волосам, шептать на ухо нежные глупости, утешать и успокаивать… И целовать… целовать эти глаза, прогоняя из них страх… Шерлок отпускает свои пальцы на волю. Пробежавшись по крепкой пояснице, по маленьким ямочкам на ней, он касается теплого мышечного колечка и замечает на нем тягучую каплю. Растерев ее самыми кончиками пальцев, он вдохнул, жадно втягивая подрагивающими ноздрями расплывающийся горьковатый, терпкий запах, поперхнулся и низко зарычал… Омежий бог!.. Этому невозможно противиться. Это сильнее героина… И с этого личного, персонального наркотика ему никогда уже не соскочить. Одним рывком он перевернул Джона на живот. Господи, какая у него спина! Ровная, с гладкими выступами лопаток и трогательными мурашками, сбежавшим от взъерошенного затылка вдоль вереницы позвонков на ягодицы, заставив их поджаться и проступить на них ямочкам. Джон зарывается лицом в подушку, подсунув под нее руки, и тихо рычит, бесстыдно приподнимая бедра. Шерлок вздергивает их на себя, поднимая его на колени, и одним движением вторгаясь меж разведенных ног. Уперевшись локтями и ткнувшись в согнутые руки лбом, Джон перестает бормотать, он тяжело дышит, двигаясь плавно, тягуче… Он совершенно готов, он чувствует, как судорожно сжимаются внутри нежные стенки, омытые смазкой, от запаха которой в комнате вот-вот рухнет потолок… Джон больше не в силах ждать… Шерлок понимает, видит, чувствует… и сдерживать беснующуюся внутри альфу ему все труднее. Он решает за обоих, устраиваясь меж соблазнительных бедер, уложив одну руку на вздрагивающий, как у дикой лошади, крестец и большим пальцем массируя припухший покрасневший вход. Второй ладонью он не возбуждает – успокаивает свою переполненную кровью плоть… Он не хочет кончить так быстро. Хотя от одного невероятного вида он уже вполне может взорваться, как китайский новогодний фейерверк. - Ты мой первый омега, Джон. Я не хочу сделать это по-быстрому… - шепчет он бархатным, вибрирующим голосом. И что-то кольнуло его беспокойно под сердце, сбивая его с шага, когда в синих глазах расширились зрачки, сверкнув непонятно, тревожно, ударив в солнечное сплетение черной болезненной иглой… …хватит игр… Джон снова прячет лицо, выгнув спину колесом. Палец, второй протолкнулись внутрь, скользя по гладкой слегка ребристой стенке. Легко, совсем не так, как у других… Там горячо и влажно… Тугие мышцы подались, словно раскрывшийся бутон. Джон – омега, ему не нужна растяжка, он готов принять все, что его альфа сможет ему предложить, подстраиваясь, трансформируясь под его анатомическую уникальность… Задержав в легких воздух, Шерлок привстал, убрав пальцы и замерев на миг, чуть надавил глянцевитой, словно глазированный фарфор, головкой на жадно пульсирующее колечко… Джон прогнулся, ягодицы разомкнулись, позволяя долгожданному гостю проникнуть в сладкую глубину, низкий глухой стон обоих участников звучит красивым унисоном, будто песня на забытом языке. Шерлок чувствует, как обжигающий шелк поддается под его напором, пропуская его до конца, до дна, до скрытой, жаждущей сути… Он был нежен. От плавных, глубоких движений у него сводило ноги, ломило спину, но от такой невыносимой истомы одна волна преднаслаждения накатывала за другой, как вечерний бриз после жаркого тропического дня. Он жалел, что у него нет крыльев. Чтобы укрыть, защитить, спрятать от чужих рук, чужих глаз, чужих намерений, укутать своим белым опереньем это вздрагивающее сокровище… Вздрагивающее и всхлипывающее от его толчков. Шерлок подхватил Джона под живот, прижал его к своему паху, меняя угол, темп, задевая ту самую-самую точку, набухшую от притока крови. Джон кричит и бьется в этих руках, одна из которых впилась в его бедро до злой боли, и завтра он увидит на нем синяки… Ритм восхитителен. Как исполненная экспромтом композиция талантливого музыканта на ударной установке, с россыпью форшлагов, рифов и бласт-битов. Джон стонет, обдирая хрипами гортань, беспрестанно подаваясь навстречу, но ему это уже мало и он добавляет своих синкоп в эту сумасшедшую мелодию… Это было похоже на полет. Когда их подхватывали восходящие потоки, голова кружилась, как от разреженного воздуха в горах, а с нисходящими захватывало дух и волшебно замирало внизу живота. А потом в сладком парении, когда не надо было двигать ни единой мышцей, небо обнимало их, лаская в своих объятьях, как тело Джона плоть Шерлока там, внутри, в сокровенной глубине… Стенки сдавливают, пульсируют, истекая вязкой слезой, обволакивая терпкой патокой, выплескиваясь наружу, орошая бедра и простыни под ними. …и воздух цветет, сводя с ума, диким, пряным вереском… Они кричат и кончают почти одновременно. Проваливающийся в яркий оргазм Шерлок, еще успевает почувствовать, как лихорадочными разрядами содрогается омежье естество, слышит, как жалобно плачет в каскаде выматывающего наслаждения Джон, опадая, обмякая в его руках. И стоило чуть коснуться его все еще напряженного члена, как он выстрелил теплым, липким семенем… Он чуть сместился, укладываясь на бок и увлекая за собой измученное, утомленное тело своей второй половины, прижимая его к себе, как величайшую в мире драгоценность, обнимал поперек бешено вздымающейся груди, дыша в мокрый затылок. Он все ждет, будет ли узел, и с легким разочарованием понимает, что нет… «Это ничего», - шепнули вездесущие Чертоги: «Придет ваша первая течка и у вас двоих все будет… Если ты захочешь…» «Если захочет Джон» - поправил их Шерлок, и Чертоги мягко улыбнулись, уступая… Они молча нежатся в отголосках чувственности, а он никак не может перестать целовать шею, и укромное место за ушком, и теплое покатое плечо, и уголок улыбающегося рта, и Джон тянется, тянется, тянется… накрывает ладонью его руку на груди, бережно поглаживая ее кончиками пальцев. А потом пришел сон. Легкий, как ангельское перо и благословенный, как его поцелуй…