Нещадное время.

– Вашу же мать! – воскликнула я, наполовину кряхтя при подъёме. – Пугать обязательно?! – А подслушивать, значит, в порядке вещей? – парирует вышестоящий, протягивая широкую ладонь. – Давай. Игнорирую его жест, мол, сама справлюсь. Не в моих правилах принимать чью-то помощь, по мере возможностей. После этого такое чувство, будто я должна кому-то, а ходить в долгах не люблю, тем более делать что-то в отместку. Встав и отряхнувшись, я присаживаюсь на скамью спиной к столу. Вишневецкий подходит, и садится рядом. – Ну, что скажешь? – на выдохе повторяет свой вопрос он, скрипя сапогами по половицам. «Чёрт возьми, а что я об этом могу думать?!» – А сами как считаете? – желчь так и скользит изо рта. – Что вы вообще хотите от меня услышать, товарищ подполковник? – Я хочу знать, что ты думаешь обо всём этом. Сложившаяся ситуация коснётся и тебя тоже. Возможно, даже больше, чем нас всех и отнюдь не с лучшей стороны. – Из-за того, что я девушка или из-за возраста? – И то, и другое. Мужчина пронизывал меня взглядом старца и, вроде бы, не было в этом ничего криминального, однако то, как цинично и беспристрастно он изъяснялся, не могло не оставить во мне раздражения. Да, что там! истинного гнева! – Хотите знать, да? – взбешённо выдыхаю. – То, что вы делаете – низко и звероподобно. Да кто вас вообще надоумил на подобное, а? Прятаться за спины детей… какими бы они не были. Мне вот интересно: своих детей вы бы погнали по-сути своей на самоубийство?! – Начнём с того, что это не моя привилегия. Я лишь исполняю приказ «сверху», – Вишневецкий стёр пот со лба и достал сигарету. Зажёг спичку и притянул к концу. Закурил. – Во-вторых, ты разве не слышала, что, прежде всего это не дети, а преступники. Воры или даже убийцы? Сволочи, одним словом. – Они такие же, как и все. А своё прозвище, я больше чем уверена, эти дети получили не из-за хорошей жизни. – Да как ты можешь?! – внезапно взревел подполковник. Вена на его виске вздыбилась сильнее, чем обычно. – Они. Не. Люди. – Чётко выговорил он. – Они – последние мрази после немцев. Пользуются своим возрастом и творят беспредел! А ты ещё на их защиту становишься…. – От бессилия переубедить меня мужчина потёр переносицу и выпустил дым через ноздри. Затем в его глазах будто промелькнула искра, и он посмотрел на меня, будто вдруг понял, на что можно надавить. – Знаешь, Маша, а ведь кто-то из этой сволоты, возможно, и есть убийца твоих матери и брата. В этот момент злоба и негодование достигли пика. Я дёрнулась. В голову полезли воспоминания прежней, довоенной жизни: с беременной матушкой и усатым отцом, которые любили меня всем сердцем. Вскочив со своего места, как ошпаренная, я встала напротив Вишневецкого. – Не смейте, слышите? Не смейте даже мысли пускать. Это не ваше дело. – Злобно прошипела я, борясь с желанием отвесить хорошую плюху этому зажравшемуся козлу. Кровь беспредельно быстро носится и бьётся внутри, я физически ощущаю это с каждым вдохом всё сильнее. – Вы не имеете никакого права говорить того, чего не знаете. После моих слов подполковник ещё несколько мгновений просидел ошарашенный и только после того, как я подошла к выходу, подал голос: – Мария, – окликнул он, поднимаясь со своего места. Я остановилась. – Прошу прощения. Я понимаю, что для вас эта тема запретна к обсуждению, однако… – прокашлялся он, заведя руки за спину, – прошу вас держаться от «контингента» как можно дальше и быть предельно бдительной. Считаете вы их опасными или нет – они парни-подростки, и у них появятся… свои желания и… кхм, планы на ваш счёт. Позже я обязательно поставлю вопрос о вашем переводе. Последнее изречение заставило меня обернуться и округлить глаза ещё больше, в виду очередного негодования. – Вы не имеете права! – возмутилась я уже в который раз. – Ещё как имею. Более того – это моя святая обязанность. – Ваша забота – новоиспечённые и, насколько я поняла, исполнение некого «плана по подготовке массового самоубийства». К тому же, с прибытием «новеньких» последует повышение травматизма, – как бы, между прочим, сделала замечание я. – Мои обязанности состоят не только в исполнении, как вы сказали, «плана подготовки к самоубийству», но и в обеспечении порядка и безопасности штаба. – Это никак не вяжется с моим пребыванием здесь. И перевод не нужен тем более. Я – медсестра. А выкинув меня, вы лишите находящихся медпомощи! Антону Павловичу толи надоело спорить со мной, толи у него закончились аргументы, однако с разговором было покончено махом его руки в мою сторону. – Делай что хочешь. Это я засчитала за свою личную победу и вновь повернулась к двери с каким-то даже душевным подъёмом, но голос подполковника вновь достиг меня. – Имей в виду, я не просто так затронул тему твоей семьи, – кротко бросил он, ступая на тарань к выходу. Последовал хлопок двери. В ушах стоял гул, а дёсна саднило от желания почувствовать запах и вкус тлеющего табака. Возле двери я стояла ещё долго, не в силах сделать какое-либо движение в сторону. Костяшки пальцев становились всё более ощутимыми от мороза, а ресницы не способны были предоставить мне достаточно расширенный обзор. – О, Машенька, а ты чего здесь?.. – прохрипел знакомый голос кладовщика. Но улыбка спадает с его усатого лица, как только он замечает, что я стою около строения столовой. – Ты… слышала всё? Жуть, как не хотелось обижать его дурным словом – а в таком состоянии я способна и не на такое – поэтому просто киваю и, не произнося ни слова, ухожу в сторону медпункта. Нет ни стонов ветра, ни криков голых деревьев, ни боли в ногах или руках… есть только гул в ушах и голос Вишневецкого: «Имей в виду, я не просто так затронул тему твоей семьи…. а ведь кто-то из этой сволоты, возможно, и есть убийца твоих матери и брата».