По мотивам...

Не унывать. Под лежачий камень вода еще может затечь, а под обмазанный соплями — нет. Он гидроизолирован. Башорг

      Гнуса было много.       На самом деле, в Хиллтопе можно не любить много чего. Новости, ползущие со скоростью «штука раз в полгода», например, или соседство племени кобольдов, над которым взял шефство аж целый дракон, или ядреные морозы, или сезонные набеги разномастных торгашей и торгашек… Ко всему этому вполне можно привыкнуть, только время дай. Но гнус? Пожалуй, кого-кого, а этих крошечных тварей в Предгорьях ненавидели все — вне зависимости от расы, от мала до велика!       Да и поделом. Нет твари противнее этой мошки! Собирается в гулкие темные облака, кружит, облепляет, забивается в нос, в рот, под веки… да везде, в общем-то. А кусает… о, как она кусает! Наверно, укусы эти можно сравнить с вбиваемыми под кожу еловыми иголками: больно, неестественно и очень, очень обидно. Ибо вблизи деревни от этой дряни еще можно отбиться — с горем пополам, но хоть так, — а в глуши, в сердце леса, пиши пропало. Во время охоты или пешего перехода остается полагаться на ноги, на вонючие мази травников или собственную магию, если вдруг владеешь. Оная, впрочем, действует на мошкару через раз. Непростая ведь тварь, северная…       Так вот. Гнуса было много, да? Глупости. Гнуса было много до одури. Особенно снизу, у самой трясины, в которую меня так некстати угораздило провалиться.       Незнакомое, практически лысое болото тянулось насколько хватало взгляда — буро-зеленая тина и гниющие бревна. Вода чавкала голодно и мерзко; сапоги давным-давно заполнились сомнительного вида жижей, и все, что ниже колен, потихоньку сковывал холод. Опоры под подошвами не было… Пару раз дернувшись выдрать ноги из трясины, я поняла: бесполезно. Да и засасывало от этого только сильнее. С такими настроениями оставалось лишь стараться сохранять равновесие да озираться по сторонам в поисках более-менее сохранившейся коряги.       Или не сохранившейся. Или не коряги. Да хоть чего-нибудь!       Грязь держала слишком плотно. Подавившись чем-то мохнатым, остро-кислым на вкус, я попыталась остановить приступ паники. Ничего, бывало и хуже. Наверное. Главное — не шевелиться. Не падать. Не кричать — бесполезно ведь, не услышат.       Сейчас выберусь. Сейчас-сейчас-сейчас…       Нужно чаровать. Нужно заглянуть куда-то в другой план себя, зачерпнуть оттуда силы, представить… что, кстати, представить? Что-то… очень плотное. Да, точно. Опору, под сапоги. И путы, канаты — на руки. И к лесу, и к земле, и…       Ничего.       То, что вело меня с самого детства, просто не отозвалось. Магия... жила, но будто где-то далеко. Я не могла до нее дотянуться, и это было… дико. Вот, именно то слово. Неестественно очень. Будто обнаружить дыру, брешь в себе, одну из многих, но все-таки лишнюю. Пока еще лишнюю. Новую.       Спокойно. Бывает. Нужно собраться и унять бухающее в районе горла сердце. Забыть о болоте, забыть о количестве скрывающихся в нем пиявок… да обо всем забыть. Нужно лишь поднять руки, — вот так, голыми ладонями вверх, — сконцентрироваться на нужном, и…       Ни-че-го.       А мошка прибывала.       Гудящее облако окружало меня все плотнее. Гнус размером меньше блохи полз по одежде, тонко пищал в волосах, вгрызался в незащищенные шею, лицо, кисти рук. Больно, как же больно! Мошка? Она ведь не может кусать вот так! Но только не падать, только в воду, только не в грязь… Засосет ведь, с головой засосет, местной живности на корм.       Перед тем как ослепнуть на оба глаза, я успела заметить, что болото становится сплошным, до горизонта, ковром из гнуса. Насекомые срывались с коряг, вылуплялись из тины и появлялись в пузырьках газа стоячей воды.       Чуть погодя я начала чувствовать их под кожей.              Первые дни уровнем ниже Подгорья запомнились мне препротивнейшим ощущением, будто ребра крошатся, ломаются, а то, что остается, выходит прямо сквозь кожу; что перед глазами маячит ядовито-малиновая завеса, сквозь которую время от времени проскакивают незнакомые лица и бархатный смех дроу, чей титул мне еще долго не захочется называть.       Я, кажется, только и занималась тем, что чего-то там пыталась до всех них донести — до тех, кто постоянно находился рядом, говорил негромко на незнакомом языке. И меня понимали. Чужие руки подносили чаши с чем-то странно пахнущим и вязким, укладывали обратно, не позволяя навредить себе, и, подозреваю, уговаривали потерпеть.       Терпеть — все, что оставалось.       Кстати, забавное дело. Встав на ноги, я еще пару дней пыталась отыскать и пересчитать все те места, которые ломало и крутило. Не получилось.       Закончилось все даже слишком просто. Я проснулась с очень, очень тяжелой головой: дернулась, как от кошмара, и обнаружила себя на чем-то мягком — хотя, после стольких ночей на пыльных полах Подгорья, мягким мне могло показаться все, что было толще походного одеяла. Не открывая глаз, полежала еще чуть-чуть, определяя местоположение конечностей. Порадовавшись, что с оными все в порядке, начала вспоминать… глупая была мысль.       В общем, вспомнила. Все — и финт ушами, в последний момент свершенный Халастером, и позорное попадание в… куда? Верить мне не верилось, но и желания подорваться с кровати и отправляться делать дела пока не было тоже. Потому оставалось лишь лежать, собираясь с силами, и прислушиваться к своим ощущениям.       Было холодно.       Жесткого, рельефного покрывала не хватало просто критически, несмотря на то, что воздух в помещении был теплым. Вечно с магами так. Перестараешься — и сиди, кутайся в одеяло.       Легко.       Еще бы. В кой-то веки ничего не давило спину, не крепилось к пояснице и не скатывалось в сапоги.       И как-то слишком пусто.       Наверно, я чересчур привыкла к энсенриковской браваде, раз так среагировала на отсутствие его речей. Сосущее, нехорошее чувство в груди не желало проходить, как ни старайся. Нужно было чем-то забить эту дыру, нужно было…       Боли не чувствовалось вообще — учитывая, как сильно меня ломало ранее, это не могло не радовать. Зато была слабость, и… Лучше б чего-нибудь болело, правда. Терпеть зуд от заживающих ссадин легче, чем чувствовать себя набитым ватой и понимать: подъем — дело ответственное и трудноисполнимое для тебя в принципе.       Да и, если честно, меня смущали кой-какие этические аспекты подъема. Горы, маленькая деревушка, отсутствие контактов извне… кхм. В общем, штаны, рубахи в два слоя и куртку, с которыми за время похода пришлось почти сродниться, с меня сняли, заменив на повязки, которые стягивали ребра и грудь. Представать перед теми, кто все это сделал, в одном исподнем мне совсем не улыбалось.       Кто-то из них — мне почему-то хотелось думать, что благодетелей моих было несколько, — находился рядом. Ходил. Разминал плечи, руки. К тому же дурное, выработанное не одной передрягой чувство, будто на тебя кто-то смотрит, вопило настойчиво и громко. Да и от источника света прямо над головой начинали слезиться глаза.       Надо было вставать — тем самым, как наверняка написал бы Дикен, давая ход новому приключению.       …А источником света оказался гриб. Здоровенный такой, каким-то чудным образом прикрепленный к стене. Именно его мне удалось разглядеть прежде всего, пока в глазах рябило, а углы помещения бодро плыли куда-то вниз.       Печально, когда твоим первым впечатлением о целом подземном городе оказывается гриб-светильник.       Села я резко, даже слишком — и потому меня мгновенно замутило, повело куда-то в сторону. Успев подставить локти, я пребольно ушибла сразу оба — и, скривившись, встретилась взглядом с дроу. С девушкой. Низкорослой, с волосами, собранными в хвост, в простой одежде, ткань которой соединяли целые батальоны шнуров и завязок. Служанка? Растерянно моргнув, она что-то выкрикнула и бросилась к дверям. В освещенном коридоре замелькали тени…              По какому-то невероятному хитровыверту судьбы меня вновь окружали дроу.       Сквозь пафосные лица которых пришлось продираться в Подгорье.       Одно присутствие которых вызывал рябь в глазах, холод по позвоночнику и привычную уже дрожь в коленках.       Которые и без того каждый раз приходили во сне.       Белое на черном, черное на белом, повторять до посинения.       Нет, чисто гипотетически, это можно было предсказать. Наверно. В идеале. Натирра же была? Была. Про союзников каких-то говорила. Помогала по мере сил. Однако я-то готовилась продрать глаза где-нибудь на каменных тропах недалеко от лагеря как ее там… Вальшаресс, вот, в сопровождении одуревшего от ужаса Дикена. А в первый момент и вовсе предпочла бы любые пещеры той холодной, темной комнате без окон, что слишком быстро заполнялась дроу.       Ни Дикен, ни Натирра не объявлялись, и это беспокоило меня чуть меньше, чем количество темных эльфов вокруг. И меча Энсенрикова не было… к лучшему, да — обошлось без выпадов, лишнего геройства и шибко неудобных луж.       Они пришли и принесли с собой свет — что-то вроде неярких, негорячих пульсаров. Разных возрастов, но исключительно женщины, дроу сменяли друг друга, стараясь не находиться со мной один на один, смотрели без страха и отвращения, но с интересом, шептались, разглядывая нити шрамов на спине и шее.       Странные у них тут понятия о защищенности.       Бр-р. И не мерзнут же.       Всех темных объединяли две вещи — языковой барьер и общая… положительность?       Во всяком случае, добивать меня никто не пытался. С точностью до наоборот, скорее, — несмотря на вялые попытки сопротивления, мне помогли привести себя в порядок и вообще сделать все, что нужно было сделать. Поразительно, какие чудеса может творить горячая вода! После вернули одежду — мелькать перед дверями стало не так неудобно — и принесли… ладно, пусть это будет супом. Специфическим, со странным запахом, приправами и мясом, которое при жизни вряд ли топтало земли поверхности, но от этого было не менее съедобным.       Прикосновения чужих пальцев к телу, хоть и осторожные, были болезненны и неприятны. «Сиделки» же недоуменно переглядывались в ответ на мои попытки отказаться или объясниться, терпеливо продолжали заниматься тем, чем занимались, и всем своим видом показывали, что лежачей я нравилась им больше.       А потом ушли, все разом, запечатав за собой заискрившую на миг дверь. Комната вновь стала гулкой и темной; из углов поползли тени, за стеной в коридоре кто-то смеялся…       Все не могло закончиться просто так, это было ясно. Меня готовили к чему-то, наверняка ведь. Отмыли-одели-причесали до прихода кого-то свыше, и при мысли об этом внутри становилось склизко. Каким-то шестым чувством я понимала, что увижу ту дроу, Натирру… или не увижу.       Так или иначе, к приходу тех, кто «свыше», нужно быть готовой.              Тревога за спутников моих все усиливалась; волнение сказывалось тоже, и, в итоге, мне отчаянно не сиделось на месте. Подавив какое-то детское желание заглянуть под кровать, я коснулась стен, — полированный, холодный камень, — прощупала рыхлую мякоть гриба, послушала, что творится в коридоре… С боем пробиваться за двери, как и воевать с мирно настроенными дроу, было бы глупо. Все равно выпустят. Ну, рано или поздно.       В углу комнаты обнаружились аккуратно сложенные вещи, не замеченные сначала: моя куртка, от которой, к счастью, уже ничем не пахло, то, что осталось от сапог, и, внезапно, бездонный сумарь Дикена. Дроу потрошить его не стали, да и я побоялась — мало ли. Вид сумки вызвал острейшую тоску и чувство вины. Видимо, кобольд рванул вслед за мной… Дикен, где ты сейчас? Куда пропал? И без рюкзака. Снял сам, сняли с тебя?       Сделав еще пару кругов по комнате, я остановилась у зеркала. Стекло отразило не слишком приятные виды. Зато хоть отражение не гримасничало, порываясь уйти за края.       В полутьме комнаты та я, что смотрела из зеркала, здорово смахивала на приведение. Рубашка висит мешком. Скулы выпирают. Глаза ввалились и будто бы потеряли остатки цвета. Губы посинели. Болят. Когда ж я успела их так искусать?.. Волосы обожжены, обкорнаны до невозможности криво. Отросли нехило — в некоторых местах достают аж до плеч. Чистые зато.       И синяков, набиваемых с ужасающим просто постоянством, нет. Всевозможные приветы из прошлого подзажили. Того, что на щеке — здоровенного такого кривого креста, — так вообще не стало видно: светлая кожа, и только. Надо же. До этого больше месяца мазала какой-то жгучей гадостью — ни в какую, а тут затянулся прямо на глазах. Сказать кому, и в халастеровском лабиринте заведутся толпы страждущих! Разве что рубец через переносицу остался, но к нему привыкнуть было попроще.       Кстати, о приветах. Кое-что с самого пробуждения не давало мне покоя, нуждаясь в скорейшем разъяснении. Прислушавшись, я убедилась, что в коридоре никого нет, и задрала рубашку.       Ох.       Тело, и без того разрисованное незнакомыми письменами, пошло гусиной кожей. Символы покрывали все, от ключиц и до самого живота. Кривые, угловатые буквы, они въелись, втерлись в кожу, и трогать их было невыносимо неприятно. Не больно, нет. Они… зудели, но зудели на каком-то другом плане сознания, в голове. Приятней, однако, от этого не становилось.       Приступ тошноты едва не свалил меня с ног. Мне на миг показалось, что Халастер собственной персоной касался тощими, узловатыми пальцами…       *Самый лучший вид? Самый лучший вид!*       Энсенриковский смешок залип в тишине как колючка — такой же острый и непонятно откуда взявшийся. Гребаный покойник говорил со мной, а следовательно, находился в комнате! И все это время…       Лицо обдало жаром; быстро запахнувшись, я еще какое-то время вглядывалась в темноту. Ну и позорище.       *Не куксись. Можно подумать, я там чего-то не видел,* — продолжал веселиться Энсенрик. Его голос привычно пульсировал в моей голове, заполняя пустоту, отгоняя прочие мысли.       — Где ты? — Проглотив все ругательства, я вздохнула, потому что была все-таки рада слышать голос меча. Хоть что-то свое в чужих, непонятных стенах.       Подозрительно быстро он стал «своим».       *В сумке кобольдской посмотри. Тут полным-полно всякого барахла.*       Дикенов рюкзак представлял собой эдакую бездну, в которую и руку-то просовывать страшно. Моя, например, сразу ушла по локоть, однако нащупать дно не удалось. Меч откровенно хихикающего Энсенрика, впрочем, не попался тоже. Под пальцы лезли монеты, кольца и прочие трофеи, коих в Подгорье было немерено… подумать страшно, сколько всего полезного натаскал хозяйственный кобольд.       Так. Острое, длинное, удобно лежит в руке. Нагревается и звенит, когда раздражен. Главное — описать, вспомнить в подробностях, что же такое ты хочешь достать из безразмерного сумаря, и, если верить Дикену, нужная вещь сама пойдет в руки.       О, пришла.       Подобрав еще и куртку (закутаться по самые уши хотелось все сильнее), я перенесла меч на кровать — на покрывало, ибо портить белье не позволила совесть. Тяжелый, холодный… нечищеный, к тому же. Это в каком же угаре надо быть, чтобы размахивать подобной железкой?       Энсенрик молчал, напряженно, осторожно, словно бы изучая меня, разглядывая. Даже на «железку» не огрызнулся.       *Привязал?* — наконец начал он.       — Намертво.       *Я думал, что магия старика тебя прикончит.*       — Я тоже.       *Ты дня три здесь провалялась, между прочим. Целую драму развела! Вопила так, что у меня в ушах до сих пор звенит…*       Спрятав руки в карманы, а лицо — в воротник, я не стала встревать, уточняя, каким это образом меч умудрился определить течение времени. Три дня! Прямо как с Планом Теней — ходишь, бродишь дольше, чем кажется.       *… Все звала какого-то Дрогана. Я его знаю, а? Ушастые еле с тобой справлялись. Откуда только дурь взялась!*       Упоминание о Дрогане — колкое, мимоходом — царапнуло, поддело память, как коросту. Хиллтоп. Поместье. Как же давно это было.       *В первый день они всерьез собирались тебя хоронить. Представляешь? Ха! Видела бы ты эти рожи!*       Экак его понесло. Бедолага. Перемолчал, пересидел... перебоялся? Мне даже захотелось коснуться меча, но я удержала руки при себе.       — Только не говори, что ты здесь с самого начала, — перебила Энсенрика я, поежившись, думая о том, что еще ему пришлось пронаблюдать.       *С самого, — сходу подтвердил он. — Ты просто не представляешь, как…*       — Тогда избавь меня от подробностей. И давай на полтона ниже, пожалуйста. Голова и так тяжелая.       Остановленный, Энсенрик сбился на полуслове, закашлялся, замолчал. Меч вновь превратился в побитое Подгорьем железо, а в комнате стало темно и гнетуще. Одиноко.       А я ведь сижу и пялюсь на оружие — говорящее, нечищенное, — и не вижу в этом ничего особенного.       *В общем, рад снова видеть тебя на ногах,* — смешок у покойного приключенца вышел негромким и горьким. Сам он будто бы подобрался; безмолвная речь подтерла эмоции, но, кажется, я умудрилась его зацепить.       Прекрасное начало.       — Это ненадолго, сам знаешь. Мне нужно идти и… — как же смешно это звучит, даже в мыслях! — убивать гребаную матрону в гребаных подземельях, а окружают меня гребаные же дроу!       * Можно подумать, в Подгорье дроу тебя не пугали.*       — В Подгорье за нас был Халастер. А я просто трезво оцениваю свои шансы.       Шансы? Нет, серьезно?       При мысли о бесчисленных ордах Андердарка, разделявших меня и гипотетический ключик к свободе, я со стоном свалилась поперек кровати. Бока отозвались болезненным покалыванием, будто намекая — все, належалась, хватит. Однако глаза мои вновь начали слипаться.       Все эти стены, камни, дроу, покрывало не толще дорогой холеной тряпки… Холодно. Чайку бы, травяного или с ложкой чего-нибудь хмельного, сладкого. И пить это все — крошечными глотками, обжигая язык и горло.       Энсенрик маячил у самого края сознания, тем самым мешая вновь заснуть. Это можно было принять за неловкое сопение, достаточно многозначительное, чтобы собраться с силами и продолжить разговор.       В конце концов, он находился здесь, со мной, целых три дня и ничем себя не выдал.       — Знаешь, что им от меня нужно? — Даже на пороге сна дроу не давали мне покоя.       *Догадываюсь. Уж больно резво та дроу уговаривала старика отправить ее за тобой, — мгновенно, будто и не было паузы, среагировал меч. — Но сюрприз портить не хочу.*       — И это связано с…       *С Вальшаресс. Непременно.*       — И Натирра все знала с самого начала.       *А я, между прочим, сразу предлагал лишить ее ушей.*       — Кровожадная тварь.       *Мертвая и кровожадная, заметь. Я просто смертоносен!*       …По-моему, это напоминает игру в слова. С каждым разом все больше.       — Энсенрик?       *А?*       — Хорошо, что ты со мной.       Признание получилось внезапным и каким-то очень правильным. Думаю, такие вещи необходимо время от времени говорить — даже тому, чье тело еще полвека назад растащили по норам крысы. К тому же мне хотелось искупить неловкость, надуманную или реальную.       Однако Серый пропустил все мимо ушей. Не отреагировал, ну никак.       Меч оттягивал ткань покрывала, от металла веяло теплом. Магическое оружие, чтоб его. Закрыв глаза, подключив воображение, можно было представить Энсенрика сидящим где-нибудь на кровати, непременно с удивленно-сморщенной физиономией. Такая же была у Дикена, когда я впервые вытащила его прогуляться по пустыне. Ящер здорово нахимичил с припасами, на караван напали… бр-р. Ох и навозились же мы средь песков.       *Колдани. Хоть чем-нибудь, прямо сейчас,* — подозрительно резко выдал покойный приключенец.       Резко настолько, я что даже и разобраться не успела, что к чему. Ткань покрывала вокруг понемногу нагревалась, озноб проходил, и тяжесть во всем теле обещала ровный, не лихорадочный уже сон.       Наконец-то. А если кому понадоблюсь — растолкают.       — Да ладно. Ты все еще помнишь, как называется…       *Тарина, я серьезно, — нервно перебил меня Энсенрик. — Ничего странного не чувствуешь? Тебя трясет всю, с самого начала трясет.*       Даже сквозь полудрему я умудрилась пожать плечами. Допустим. Ну, перестаралась, перемерзла, перетряслась в лабиринтах Подгорья — мало ли! Но в исполнении меча деталь эта, про холод, звучала особенно неприятно.       На самом деле и правда надо было проверить, насколько сильно я влезла в свой резерв и как все это дело отразилось на способностях к чаровству. Если взять что-нибудь несильное, неопасное, вроде призыва фамильяра, то лишнего внимания это не притянет, сил много не отнимет… и можно будет даже не вставать.       Ленивое, беспричинно ленивое существо.       — Но после ты замолчишь, ладно?       *Давай же. Хоть чем-нибудь.*       Подняв руку над собой, я как взаправду прочувствовала на ладони колючие жесткие перья. Когти царапали запястье, едва ли не в кровь раздирая кожу. Глаза-бусины смотрели спокойно и хитро; вряд ли здесь можно вести речь о преданности — только даровое печенье, только исклеванные пальцы.       …Фамильяр не отозвался. Пульсар зажигаться не пожелал. Меч Энсенрика остался лежать на покрывале, несмотря на все попытки подтянуть его с помощью колдовства.       В дверь аккуратно, но весомо постучали.       Подрываясь на ноги, запихивая оружие в рюкзак, я чувствовала себя так, будто вновь проваливаюсь в трясину...