На Кавказе

На следующий день Чацкий ушел далеко в горы и до позднего вечера не возвращался оттуда. Вернулся лишь ближе к ночи и увидел под своей дверью простой белый конверт. Поначалу он даже хотел его выкинуть, там не могло быть ничего важного - разве что поток оскорблений или вызов на дуэль, но подумав, все же открыл. Из конверта выпал листок бумаги, на котором кратко и четким почерком было написано, мол, дорогой Сашенька, да, я влюблён, чуть ли не с первого дня нашего знакомства и не вижу смысла это скрывать теперь. И всё. Чацкий скомкал листок, бросил его в мусорную корзину и немедленно поскакал к Печорину. Он явно застал его врасплох, но в этом тоже была особенная прелесть. Прямо с порога, едва дав Печорину закрыть дверь, Чацкий жадно набросился на своего Гришеньку, на этот раз вжимая его не в диван, а уже в стену. Одежда была сорвана практически мгновенно, на Печорине осталась лишь расстегнутая рубашка, которую Чацкий благоразумно оставил, зная, что стена весьма и весьма твердая. Он провел пальцами по губам Гриши, и когда тот слегка приоткрыл рот, втолкнул пальцы туда, вынуждая облизать их, а затем плавно, но уверенно ввел их в его тело. Гришенька дернулся, и Чацкий успокаивающе погладил его по волосам. Когда он ощутил, что пальцы стали входить легче, он вытащил их - нестерпимо медленно, и закинул ноги Гришеньки себе на талию. Когда он только начал входить, Печорин закусил губу и со свистом втянул воздух сквозь зубы, откидывая голову назад. - Тише, потерпи... - Чацкий целовал его в ключицы, в шею. Вскоре Гриша и правда привык, более того, даже начал двигаться ему навстречу. Давно забытые ощущения накрыли их яркой волной, ослепили, и кончили они почти одновременно - как это описано в гнусных рассказах, продающихся из-под полы на рынках. Или в борделях. Тело отказывалось слушаться, и дотащить Гришеньку до кровати оказалось задачей почти непосильной. Едва сделав это, Чацкий рухнул рядом и тут же уснул. Ему было невыразимо хорошо.