Златовласка

- Простите, профессор, - обратилась Гермиона к профессору МакГонагалл после пары трансфигурации. Вы не могли бы дать мне разрешение на изучение одной книги? Она в Запретной Секции… - Конечно, - ответила преподаватель, которая после отлучки в Министерство выглядела несколько помято, видимо, сказалось неблагоприятная атмосфера этого теперь столь недружелюбного к верящим в возрождение Тёмного Лорда правительственного заведения. – А что это за книга? - Это агиография… Её написал Марсель Авиньонский в начале тринадцатого века. Называется «Исследование моей души». - А, конечно… Знаю этот знаменитый труд, - МакГонагалл задумчиво отвернулась к окну. – В школе читала отрывки оттуда, из старых хрестоматий, теперь Министерство не посчитало нужным, чтобы выпустить ещё одно издание. Между прочим, зря, ибо, думается мне, вы бы почерпнули оттуда много неожиданно интересного для вас. Хотя разве можно сейчас говорить о том, что что-то, особенно в сфере изучения Заклинаний, для вас может быть интересным? Разве что профессор Флитвик разбавит скучную министерскую программу, над которой постарался Корнелиус Фадж (мнится мне, наш великий и могучий Инспектор тоже приложил к этому руку), своими находками… - Нам нечего жаловаться на профессора, - Гермиона улыбнулась, на что МакГонагалл улыбнулась ей понимающе в ответ. – Он превосходно ведёт свои лекции, и мы знаем гораздо больше, чем должны знать в соответствии со стандартами. - Очень рада этому, - МакГонагалл довольно улыбнулась и поправила очки. – Я бы тоже была рада сделать наши занятия… увлекательнее. Ну, во всяком случае, не только информативными, но и практически полезными. Учитывая сложившуюся ситуацию… Декан выразительно посмотрела на ученицу. Гермиона сделала непроницаемое лицо: мимо МакГонагалл как раз проходила Пэнси Паркинсон. - Только вряд ли что получится. – Минерва вздохнула. – Долорес Амбридж всё время устраивает проверки. До вас, на паре у шестого курса, пришлось очень постараться, чтобы не выглядеть некомпетентной, она меня в такие ситуации ставила... Такое унижение!.. Эта… дама, наверное, желала бы, чтобы я учила без практики, по учебникам, так, как это делает она. А это просто катастрофа для образовательного процесса, во всяком случае, такого, каким я его вижу с позиций своего опыта преподавания. Когда Пэнси и девочки со Слизерина вышли из кабинета, Гермиона стала говорить громче, но всё же периодически оборачиваясь на дверь. Она прекрасно помнила, как Жаба совссем недавно втихую прокралась на пары Снейпа и сидела, незамеченная, за старой ширмой, только под конец занятия подав свой противный, скрипучий голос, вещающий о педагогических недочётах зельевара. Так что от этой женщины можно было ожидать подвоха в любую минуту. - Я не думаю, что мы завалим экзамены, - так же выразительно, хотя и тихо, проговорила Гермиона. – Мы никогда не подведём наших преподавателей. МакГонагалл поняла всё без лишних слов. В последнее время между ней и девочкой установилась какая-то сильная душевная связь, и наставница и ученица понимали друг друга с полуслова. Профессор Трансфигурации вздохнула, казалось, с большим облегчением. - Я очень на вас всех надеюсь. Хогвартс никогда ещё не был так беззащитен – в смысле того, как готовят по наиболее важным дисциплинам его студентов. А ведь у нас каждая минута учебного процесса на вес золота. Я, конечно, дала бы вам своё разрешение. Но очень рада тому, что вам не придётся подниматься по ступенькам трёх этажей в библиотечное крыло: этот манускрипт есть у меня – точная копия, и, пожалуй, наиболее полная из тех, которые вообще существуют. Мне её подарили мои коллеги по ремеслу, когда я гостила во Франции. Уверена, что вы будете обращаться с ней аккуратно. Пройдёмте, Грейнджер, книга у меня в комнате. Поднявшись по винтовой лестнице в башенку, где обитала профессор МакГонагалл, Гермиона получила от преподавателя отличный экземпляр-копию труда Марселя Авиньонского. Окинув взглядом комнату преподавателя, Гермиона удивилась, как скромно жила её наставница: в покоях профессора не было ничего лишнего, только кровать, комод, книжный шкаф, стол и несколько кресел, стоящих напротив камина. На стене были развешаны красивые пейзажи и фотографии МакГонагалл в молодости, с друзьями и родными. Как разительно отличалась эта комната от апартаментов Жабы, которая всеми силами старалась подчеркнуть свою значимость и вес на новом посту, которого она наверняка добивалась с огромным нетерпением! Гермиона покидала покои МакГонагалл, провожаемая её добрым взглядом, и, несмотря на то, что девочка была рада тому, что преподаватели Хогвартса понимают и поддерживают тех, у кого есть силы к борьбе, ей было грустно – грустно оттого, что учителям, таким образованным, таким доброжелательным, профессионалам своего дела, приходится каждодневно отчитываться перед человеком, в котором и человеческого-то ничего не осталось. Гермиона спрятала книгу в сумку, чтобы – не дай Бог – не запалиться перед Инспекционной Дружиной, которые имели право выворачивать сумки студентов и проводить дознание, действительно ли на работу с теми или иными рукописями получено разрешение, или это «диверсия», которую как огня боялась Амбридж. На полпути к гостиной Гриффиндора что-то кольнуло девочку в затылок. Это оказался маленький бумажный самолётик – такие рассылались в школе студентами. Как правило, записки эти содержали в себе карикатуры, смешные остроты и кучу всякой всячины. Гриффиндорка подумала было, что это кто-то из её недоброжелателей со Слизерина решил пройтись по поводу её сегодняшнего блестящего ответа у Бинса, но записка содержала совершенно другие сведения. Это было послание от МакГонагалл, которая предупреждала девочку о том, что сегодня гостиную Гриффиндора будет патрулировать Жаба, поэтому крайне опасно предаваться там исследованию такого известного в мире магии труда, в котором содержалось множество подробнейших описаний, относящихся к Защите от Тёмных Искусств. Тем более было опасно иметь такую книгу на руках просто потому, что это могло подать отличный повод для какого-нибудь наказания (в книге содержалась информация про Запрещённые Заклинания и некоторые ранние их модификации), на которые была так щедра Генеральный Инспектор. «…Поэтому, мисс Грейнджер, прошу вас сегодня заниматься у меня в моей комнате. Кровать я вам наколдую. Так что не переживайте, что вас застанут врасплох. Ко мне Амбридж, после моей настоятельной рекомендации оставить меня в покое хотя бы во время сна, больше не суётся, ибо все в Министерстве давно знают, что обычно я у себя в комнате никого не принимаю. В любом случае, я поставлю на дверь Заглушающее Заклятье, такое, что пробить его будет не под силу: в этом я напрактиковалась в последнее время очень хорошо. Жду вас как можно скорее. Минерва» Гермиона была крайне удивлена такому открытому содействию со стороны своего декана, однако, долго не раздумывая, развернулась и пошла обратно, подписав под посланием МакГонагалл причину отсутствия своим друзьям, после чего тщательно замаскировала весь текст и послала самолётик в гостиную Гриффиндора. Почти целую ночь Гермиона корпела над изучением «Исследования моей души», в котором сведения об изученных свойствах различных Заклинаний перемежались с исповедью раскаявшегося под конец жизни в своих деяниях мага, который отдал последнюю на изучение таких чёрных вещей, которые описывал очень коротко, не вдаваясь вглубь – от стыда. Зато то, что могло бы пойти на пользу тем, кто искреннее желал усовершенствовать искусство магической Защиты, он оставил богатое наследие, трудность состояла только в языке, средневековом и поэтому несколько непривычным, несмотря на то, что девочка уже привыкла работать с подобными вещами. Благо что труд автор составлял на века, и надо было отдать дань его усердию и прилежанию: подобно самой Гермионе, которая по мере изучения работы проникалась к автору всё большим уважением (а, когда дочитала до конца его размышления касательно путей развития искусства трансфигурации, вообще признала его своим духовным братом), Марсель Авиньонский превратил набор своих текстов в шедевры формализации, в чёткую систему параграфов и отсылок, чем напомнил девочке её любимого философа Спинозу, чья «Этика» так же отличалась строгой последовательностью мысли и чёткой организацией текста. Так, чередуя удовольствие работы с текстом, составленным столь добросовестным автором, и усилиями по попытке понять его (это было сделать не так-то просто: стиль Марселя «скакал», местами был туманен, местами термины становились такими абстрактными, что было трудно сразу вникнуть в их смысл, а иногда попадались такие невероятные неологизмы, что, несмотря на всю их красочность и цветистость, Гермиона, которая всегда любила живое слово, начинала сомневаться в собственном интеллекте. Но она верила в разум и в его силу, поэтому не останавливалась и продолжала исследование. За спиной слышалось тихое дыхание преподавательницы, иногда от её неожиданного резкого всхрапа Гермиона вздрагивала всем телом и сажала жирные кляксы на пергамент. Девочка старалась не обращать внимание на превосходно составленную копию, которая передала все тончайшие линии миниатюр, заставок и прочих виньеток – мастер, снимающий копию, постарался на славу: Гермиона любила всё тонкое, изящное, и боялась, что чрезмерная любовь к прекрасному может отвлечь её от её главного занятия. Только иногда, когда глаза сильно уставали, гриффиндорка закрывала книгу и, любуясь на эмалевые узоры на переплёте, проводила пальцами по золотой и серебряной скани, которая была пущена вдоль края фолианта, или всматривалась в хризолит блестящей жуковины, в которой клубился волшебный туман, что напомнило Гермионе большие сборники странных гаданий с подобными украшениями на массивных обложках, которые были гордостью коллекции Сибилы Трелони. То, что Гермиона прочитала в книге о Запрещённых Заклинаниях, очень её удивило, хотя погружать свой ум во мрак описаний наиболее неприятных свойств этих приёмов было для неё мукой мученической. Она попыталась поскорей забыть о гибридах этих проклятий, благодаря которым жертва долгое время могла находиться где-то на грани жизни и смерти, мучаясь, будучи неспособной умереть, равно как выкинула она из головы истории-описания того, как жертвы сами, вопреки своему желанию, но благодаря жуткому воздействию спаянного «Империуса» и слабой «Авады» создавали себе условия для самоубиения наиболее изощрёнными и медленными способами. Пробегая глазами по списку этих примеров, Гермиона чувствовала себя не в своей тарелке и конспектировала выдержки из этих отрывков быстрее обычного, несмотря на то, что то, что она писала, после было бы очень трудно разобрать. Последнюю часть книги было изучать труднее всего, хотя этот процесс показался Гермионе достаточно занимательным: единственное, чего она боялась – того, что она не успеет закончить к рассвету, а ей не хотелось бы злоупотреблять гостеприимством МакГонагалл, к тому же девочка хотела успеть вовремя проверить сочинение Рона по Травологии, который наверняка забыл сверить его с сочинениями Невилла, Гарри или кого-то другого с курса. Заключительный раздел был посвящён наиболее абстрактным темам, которые к тому же были усложнены сложной средневековой символикой, и являли бы собой темень беспросветную для любого другого, если бы он не был так же искушён в отвлечённых проблемах трансфигурации, как Гермиона. Гриффиндорка благодарила небеса за то, что в своё время уделила этому кажущемуся большинству студентов, да и самой МакГонагалл, когда та читала небольшой курс лекций по этой малоизученной вообще теме (малоизученной ввиду отсутствия к ней интереса и практической невозможности приложения этих знаний на практике - в научном сообществе) достаточное внимание. Гермиона тогда ввиду своего любопытства и наблюдательности решила во что бы то ни стало – то на тот момент было едва ли не её честолюбивой целью – исследовать эту таинственную сферу, которой так пренебрегали, а ведь известно, что то, к чему относятся легкомысленно, может таить в себе немалое множество потрясающих возможностей, неактуализованную потенцию. И Гермиона долгое время урывала время от сна, чтобы дойти до сути излагаемого и написать отчёт по проделанной работе. Но тогда МакГонагалл была поглощена множеством школьных обязанностей, и её руки так и не дошли до системы идей, в которую Гермиона расположила результаты своих исследований. Девочка тогда была раздосадована, но недолго: это просто забылось в суете будней, однако теперь всё компенсировалось сполна – Гермиона щёлкала как орешки наиболее сложные задачки, которыми автор уснастил в качестве практических заданий для школяров эти запутанные, доступные только весьма тонким умам туманные концепции. Когда забрезжил рассвет, Гермиона, несмотря на то, что не спала, чувствовала себя приподнято. Те смутные впечатления, которые являли собой её представления о предмете, сейчас обращались в нечто вроде относительно стройной картины, и девочка очень переживала, что не сумеет до первой пары обработать всё окончательно, так, чтобы можно было сделать окончательные выводы и представить всё на очередном собрании Отряда. А ведь задачу, которую она поставила перед собой ещё вчера, она почти решила: клин клином вышибают, и она почти поняла, что необходимо изменить в изучаемом ими заклинании, чтобы довести его до совершенства, обогатить способностью лишать противника возможности прибегать к чёрной магии. «Ничего, у меня есть ещё некоторое время… Во всяком случае, с пары Бинса можно отпроситься», - Гермиона размышляла над предлогом, под которым можно было бы слинять с истории магии: нужно было врать убедительно, так, чтобы профессор, который из всех студентов помнил по имени только Гермиону из-за её регулярного прилежания, поверил ей на слово. В воздухе раздался тихий звон колокольчиков, который постепенно становился всё громче: это МакГонагалл заколдовала пространство наподобие будильника. Гермиона почувствовала себя очень неловко, и, быстро набросав записку с благодарностью, тихо покинула кабинет, чтобы не быть свидетельницей утренних приготовлений декана к занятиям.