Златовласка

- Алиса, знаешь, - быстро заговорил Малфой, глядя на Алису более чем странно. – Мне давно хотелось сказать тебе это, но я не знал, как к тебе подойти… Мне не хотелось, чтобы ты думала про меня плохо, и вообще я не считаю тебя своим врагом, более того, я не хотел бы, чтобы ты считала меня таковым… Я давно люблю тебя, и, как мне кажется, ты должна была об этом догадаться. Не думаю, что то, что так мнимо разделяет нас, может послужить помехой нашим… моим, хотя бы, чувствам к тебе. Алиса, ты… Малфой замолчал на минуту. Алиса окинула его взглядом, в котором читались недоверие пополам с чем-то очень труднопонимаемым, чем-то, что Малфою так и не удалось до конца понять и разгадать, и, развернувшись, бросилась прочь по коридору. Когда стук её каблуков стих за поворотом, Малфой, вздохнув, развернулся и поплёлся в противоположном направлении с очень неприятным чувством на сердце. Холодный свет факелов освещал коридор, по которому он шёл, и парню казалось, что сейчас сама Вечность говорит с ним холодными порывами ветра, завывающими в резных рамах, лишенных стекла. Они были очень красивы, эти готические окна, с красивыми рисунками, пущенными по ставням и их ободу, но Малфой сейчас почти не обращал на них внимания. Ему до тошноты противно сейчас было думать о Крэббе и Гойле, которые, возможно, сейчас сидят, продавливая своими толстыми задницами мягкие кресла гостиной Слизерина, и о Паркинсон, которая, наверняка, как всегда коротала время за игрой в магические карты с кем-то из студентов, а, может быть, беспредметно созерцала пейзажи гобеленов, которыми, за неимением окон, украшали стены помещения, где всегда царил холодный полумрак и ощущалась какая-то отстранённость и мрачность, сухость и что-то ещё, почти столь же трудновыразимое, как то, что сейчас испытывал слизеринец. Ему и так всегда было трудно делиться тем, что тяготило его душу, сейчас же – вдвойне, поскольку всегда так сложно произнести несколько столь простых слов: «Я тебя люблю», «прости меня» или другие, подобные этим, простые выражения, составляющие суть нашего каждодневного бытия, - то, что мы всегда так жаждем услышать от других, но что так тщательно оберегаем от посторонних глаз в попытках обрести недостижимый идеал. Амбридж сидела в своём кабинете в ужасном настроении: сегодня день обошёлся не без эксцессов, особенно последний был очень неприятным, и её жутко раздражало то, что виновников безобразия в коридоре на пятом этаже, который вёл к Астрономической башне, невозможно было наказать просто потому, что непонятно было, кто являлся этими самыми виновными. Дело было в том, что кто-то устроил в коридоре наводнение, затопив один из неработающих туалетов. Филч был в ярости и привлёк Инспекционную Дружину помогать ему в устранении последствий потопа, на что она реагировала неадекватно, считая, что завхоз мог бы справиться со своими обязанностями самостоятельно. Особенно Пэнси злилась, не скрывая этого: ей вообще никогда особенно не нравился Филч, но сейчас, когда Амбридж не поддерживал почти никто, последней был важен любой, кто разделял её взгляды касательно политики Министерства и того, каким образом она определяла школьную жизнь. - Эй, ты… Как там тебя, - завхоз зыркнул на Пэнси довольно добродушно (во всяком случае, так считал он), сунув ей в руки ведро и тряпку. – Ну-ка, давай-ка, ноги в руки и поживей вытирай тут всё: не видишь, сколько воды натекло! - Сколько воды утекло с тех пор, как ты осознал себя сквибом! – проворчала Пэнси. Тот, к кому она обращалась, казалось, не заметил этих слов - или сделал вид, что не заметил. -Крэбб, Гойл! – имена прихвостней Малфоя Филч запомнил то ли потому, что побаивался их, то ли потому, что они выполняли его поручения механически, с тупым выражением лица: они вообще привыкли подчиняться, а, с тех пор, когда установилась эта иерархия подчинения: Амбридж – Филч – Малфой – Крэбб и Гойл (начиная с высшей инстанции), они вообще стали напоминать (во всяком случае, всем, кто мог лицезреть их деятельность со стороны) кого-то, подпавших под «Империус», слепо выполняющих приказы. Малфоя, правда, это не особо смущало, ибо он никогда не видел в своих друзьях тех, кто мог действовать осмысленно. Филча, надо сказать, это вполне устраивало, ему в какой-то мере вообще было всё равно, кем командовать, ибо, всю жизнь только и делая, что подчиняясь вышестоящему руководству, соблюдая правила школы, которые ему совсем не нравились, выслуживаясь перед директором, которого он боялся и уважал, но не понимал, почему тот так лоялен к грязнокровкам, он только и мечтал о том золотом времени, когда старые правила и средневековые методы могут обрести новую жизнь. Теперь, когда к власти пришла Амбридж, он лелеял эту мечту с удвоенной надеждой. Слизеринцы нравились завхозу больше, чем ученики остальных факультетов, однако, несмотря на то, что они почти все были представители знатных и прославленных родов, Филч, получив возможность руководства, не постеснялся этим злоупотребить, чтобы хоть как-то компенсировать свой комплекс магической неполноценности, хотя, ввиду абсолютного послушания Крэбба и Гойла счастья ему это особого не принесло. Только Пэнси Паркинсон вступала с ним в открытое противостояние, однако и ей пришлось подчиниться распорядку, поскольку при Жабе полномочия Филча весьма расширились, и Амбридж даже советовалась с ним по тем или иным пунктам нового устава, который она день-деньской редактировала, чтобы довести его до абсолютного совершенства, и, надо сказать, добилась в этом больших успехов. Как говорится, «нашла коса на камень»: даже те, кто приветствовал Генерального Инспектора как подобающего руководителя, и тот обнаружил, что в итоге оказался почти в рабской зависимости от её прихотей и настроений, меняющихся, подобно оттенкам розового в её одежде, которым она разбавляла «унылую скуку одиозности этого учебного заведения». Филч с недовольным видом наблюдал, как Крэбб и Гойл, вооружась волшебными палочками, заставляли тряпки выжимать воду в ведро. Пэнси злорадствовала, глядя на недовольство сквиба. Спустя сорок минут последствия наводнения удалось ликвидировать, хотя из крана в туалете ещё хлестала вода. Пэнси подставила под струю два ведра, которые по очереди сливали натёкшее в соседний резервуар. Никто из команды не сумел снять наложенное кем-то заклинание, из-за которого кран невозможно было повернуть, и это раздражало Филча ещё больше. Вскоре появилась Амбридж, которая, пристально осмотрев коридор и туалет, осталась довольна проделанной работой и очень скоро подобрала нужное заклинание. Напор прекратился, и она разрешила Инспекционной Дружине разойтись по своим делам. - Я больше чем уверен, что это проделки Уизли, этих двух придурков, - Малфой осушил палочкой промокшие полы мантии. - Кто бы сомневался, - хмыкнула Пэнси, которая подозревала ещё кое-кого с Гриффиндора, однако промолчала, понимая, что не имеет достаточных оснований их обвинять. - Если они попадутся, я точно устрою так, что Гриффиндор к победе никогда не придёт! - Ну, это если только они вообще попадутся, - резонно заметила Пэнси. – Не думаю, что те же Уизли, с их хитростью и проворством, сумеют подать повод для своего разоблачения. Они за эти годы навострились во лжи. - А ещё считают нас её отцами, - бросил Малфой презрительно, нарочито громко, чтобы услышали два третьекурсника-гриффиндорца, которые проходили мимо и отшатнулись при виде слизеринской парочки к стене. - Как же хочется отдохнуть! – зевнула Пэнси. - А от чего ты устала? – усмехнулся Малфой. – Ты же ничего не делала, только усердно понукала этими двумя оболтусами. - Ну, я вчера весь вечер сочиняла новые сказки для Бинса. Я, кстати, заметила, что, когда пишешь эссе по истории, вовсе не обязательно давать свою субъективную оценку тому, о чём пишешь… У меня как правило не бывает на это настроения. Поэтому я использую готовые штампы, которые выписала на отдельный листок, а теперь и наизусть запомнила. - Вот не лень тебе запоминать эту чушь, - Малфой презрительно поморщился. – Я всегда пишу то, что думаю, и не боюсь, что он снизит мне… На этих словах он запнулся. Действительно, он никогда особо не задумывался, что своим порой нарочито пренебрежительным отношением к урокам профессора-привидения, которого он недолюбливал и которого называл, как и многие прочие его однокашники, «сухим сморчком», он лишает свой факультет возможных плюшек, которые помогли бы ему приблизиться к желанной победе в финале года. Пэнси как будто прочла его мысли. - Ты можешь пользоваться моими наработками, - сказала она лукаво. – Я понимаю, что история – не такая уж интересная наука, чтобы позволять своему уму погружаться в неё настолько, чтобы терять связь с настоящим… - А Бинс нам все уши уже прожужжал, что история, де, - учитель жизни, и что нам следовало бы брать у неё нужные уроки как можно чаще… - Очень часто люди не делают выводы из прежнего опыта, а живут прошлым. - Что же, это тоже жизнь. А любая жизнь имеет право на существование. Кто вообще провёл это странное, глупое и весьма смутное различие между тем, что мы называем прошлым, настоящим и будущим? – спросил Малфой, протянув Пэнси по её просьбе её сумку, которую он до этого помогал ей нести. – Время – очень странная категория. Оно меняется, так же, как мы. Память – это единственное, что определяет человека. И в этом я со сморчком согласен. Иногда память бывает единственным живым, что есть во мне. - Ну, вообще, по-честному… - Пэнси рассмеялась. – Если уж на то пошло, и если из прошлого, действительно, стоит брать уроки, то, пожалуй, я соглашусь с Грейнджер, с которой сейчас уже не общаюсь. Она в своё время сумела привить мне любовь - в какой-то степени, - к этому предмету. Правда, я потом снова довольно быстро его разлюбила, может быть, и зря, но против натуры не попрёшь. Грейнджер говорила про «благоухание прежних дней», про «очарование вещей, которые наполняют прошлое», про то, что сам процесс перебора в памяти отдельных событий, фрагментов и фактов того, что мы называем историей, уже приятен для памяти, только вот интерпретация всего этого у каждого историка разнится… - Ну, это всем известно, - несколько разочарованно протянул Малфой, который ожидал услышать от иногда бывающей весьма любознательной девочки что-то необычное и новое. – Об этом Бинс нам втирает почти на каждой лекции, хотя сам он свято верит в то, что имеет дело с непоколебимыми фактами, или, во всяком случае, что его концепции отличаются безукоризненной выверенностью. - Я склонна ему верить, - неожиданно серьёзно заявила Пэнси. – Всё-таки он – самый большой авторитет в магическом мире по этой части, он, кажется, преподавал у самой Батильды Бэгшот, она стала потом его ярой последовательницей. Помнится, она гостила у моего отца какое-то время, вот тогда её милое воркование наполняло нашу гостиную и расцвечивало смыслами моё каждодневное бытие… Тогда я считала, что всё, что она рассказывает о прошлом Хогвартса и магического мира – скука скучнейшая, зато потом втянулась и поняла, что кое-что из того, что я не узнала потом и от Бинса, очень занимательно. Мой отец вообще впадал в нирвану, когда она делилась некоторыми своими соображениями касательно будущего Британии и Министерства Магии. Батильда не очень-то ладила тогда с его представителями: вроде как Фадж не почитал необходимым проспонсировать какую-то её книгу, на которую она делала очень большие ставки. Фадж тогда отдал предпочтение Рите Скитер. Эта проныра-журналистка всех обскачет, дай только повод и достаточное количество сплетен для обмусоливания. Они вообще всегда соперничали: Бэгшот всегда подходила к делу основательно, собирая информацию откуда только можно, и это «откуда только можно» как правило, составляли рассказы уважаемых старожилов, старинные хроники, архивы и документы, в то время как Скитер тоже предпочитает работу с людьми, однако так извращает и калечит всё, что узнаёт от респондентов, что её книжонки… Ну, в общем, с точки зрения историко-фактической не заслуживают особого доверия. Хотя моя мать от них в восторге, говорит, что в них есть флёр какого-то неуловимого обаяния… Что же, всё же Скитер далеко не дура, и по её творениям тоже можно составить представления об эпохе: обладательница Прыткого Пера при первой же возможности с большим удовольствием подчёркивает ничтожность своих оппонентов, что, по сути, и отражает наш убогий мир и грустное время, в которое мы живём. У меня, кстати, есть одна из его книг, если хочешь, дам почитать. Книжка с глянцевыми страницами, с прекрасными иллюстрациями и фотографиями: к Скитер Министерство всегда благосклонно, и оформляет её работы как настоящие шедевры магической полиграфии. - Да неплохо было бы почитать… - задумчиво проговорил Малфой, на ходу рассматривая большую статую древнего волшебника, который так часто напоминал ему Дамблдора. Старик рассматривал что-то на надтреснутом алхимическом столе, на котором каменели реторты и перегонные кубы. Драко часто мечтал, созерцая густые, сдвинутые брови на сосредоточенном лице волшебника о том, что когда-нибудь и он позволит себе посвятить себя исследованиям неведомых глубин магических искусств: несмотря на то, что его отец презирал Дамблдора «за слабохарактерность», его заслуги нельзя было не учитывать, и то, что этот древний старец на своём веку совершил, сделало его весьма значимой фигурой в магическом сообществе. С ним невозможно было не считаться. Даже Амбридж, которая при его упоминании куксилась, раздражалась и в негодовании наливала себе очередную розовую чашку мятного чая, испытывала нечто вроде уважения, смешанного со страхом, и, запивая своё презрение и скрытое желание избавиться от директора раз и навсегда, проливала напиток на белую кружевную салфеточку, сёстры которой заполонили её кабинет в избытке, приторном до тошноты даже для свыкнувшейся со всеми её странностями Инспекционной Дружины. В гостиной Слизерина, когда Пэнси отправилась в спальню для девочек, чтобы принести книгу Скитер «Армандо Диппет: идеал или идиот?», Малфой подошёл к столу, на котором были в беспорядке разбросаны астрологические карты и синастрии: они сейчас проходили предсказательную астрологию, и всем учащимся выпал весьма удачный шанс заглянуть в будущее, а также в возможную перспективу развития отношений со своими одногруппниками, ежели на то будет подходящая инициатива с чьей-либо стороны. Перелистывая карты, составленные Пэнси, он не без удовольствия обнаружил там свою, вложенную в самый конец папки, с проведёнными от карты Пэнси к его наталке дуговыми солнечными аспектами. Красными чернилами были обведены трины Марса и соединения Венеры. По-видимому, Пэнси не теряла надежды, что Малфой когда-то обратит внимание на неё не только как на друга. Пэнси была превосходным товарищем, и Малфой не мыслил себя вне её общества, однако не решался сообщить ей о своей привязанности к Алисе, ведь, учитывая обстоятельства, сложившиеся на настоящее время, это было бы предательством их дружбы, а этого бы никто не потерпел, даже сам Малфой.