Златовласка

Амбридж пребывала в наимрачнейшем состоянии духа: увиденное ею во сне стояло перед глазами, и душа никак не хотела отпускать это отвратительное ощущение воспоминания, от которого, как казалось Генеральному Инспектору, ей удалось избавиться, и вот, как выяснилось, относительно последнего она глубоко заблуждалась. Анализируя возможные причины, по которым эти гадкие видения могли всплыть из подсознания, Долорес так и не смогла сделать должных выводов и списала всё на очередной заваленный гриффиндорцами накануне кошмарной ночи зачёт по её предмету: факт этого порядком подпортил Жабе настроение; но даже то, что она лишила выкормышей Годрика полусотни бесценных рубинов, настроение Долорес не подняли. Сейчас Амбридж сидела на своём почётном месте и строчила свои душеизлияния, в которых жаловалась на несправедливость мироустройства и бездарность лекарей больницы св. Мунго, которые не могли создать снотворное более мощное по силе, чем то, что она принимала регулярно, в большой розовый блокнот с неизменным розовым котёнком на обложке – розовым же пером фламинго, выводящим филигранные загогулины чернилами цвета распустившейся розы. Устав писать, Долорес устало откинулась на оббитую розовым бархатом спинку стула и начала строчить перу всё, что приходило в голову – всякую ересь и белиберду: порой подобный мыслевыброс очень помогал избавиться от навязчивых идей. В кабинет осторожно постучали. Амбридж сменила непринужденную позу на более официальную, с которой свыклась за годы работы в Министерстве: уж кто-то, а Амбридж умела держать марку перед лицом не только вышестоящего начальства, но и перед всяким, кто сомневался в важности и значимости занимаемой ею должности. Амбридж заклинанием распахнула дверь. Вошедшим оказался ни кто иной, как школьный смотритель Аргус Филч, с которым Генеральный Инспектор успела поладить и который, как и те немногие, кто составлял Инспекционную Дружину, был ценным экземпляром хотя бы потому, что он выполнял поручения вышестоящей со рвением, достойным самого лучшего заместителя. Филч почтительно склонился и осторожно прислонился к стене, не решаясь сесть на стул. - Ну же, Аргус, не стесняйтесь, - приветливо улыбнулась ему Долорес. Этот тип страдал подобострастием, и уже в который раз – несмотря на то, что Амбридж была по отношению в нему самой добротой (так, во всяком случае, казалось ей), - был очень нерешителен, робок и буквально сиял, когда Генеральный Инспектор проявляла к нему снисходительное дружелюбие. – Садитесь. Чаю хотите? Филч отрицательно замотал головой. - Может, кофе? Филч повторил движение. - Ну, - вздохнула Амбридж, - с чем пожаловали? Я вас внимательно слушаю. - Уважаемый Инспектор, - заговорил Филч приглушённым тоном, то и дело озираясь на дверь. Амбридж заметила этот его жест и взмахом палочки захлопнула её, наложив на вход пару-тройку хороших Заглушающих заклинаний. – До меня дошли сведения, что, возможно, вскоре в школе будут разрешены древние методы наказания учеников… Ну, те самые - старые, добрые, проверенные временем, самые эффективные… На некоторых нерадивых студентов только они одни и могут подействовать… Вы, наверное, догадываетесь, о ком я… Амбридж улыбнулась, кивнув в знак согласия, бросив взгляд на контрольные работы близнецов Уизли, лежащие поверх остальных в стопке сочинений гриффиндорцев. - …Вот я и решил уточнить, правда ли это, - продолжил смотритель, и на последних словах глаза его сверкнули блеском, который весьма понравился Амбридж: это были глаза фанатика, который мог отдать душу за то, что он почитал справедливым и правым. – Было бы весьма кстати, по моему скромному мнению. Амбридж помолчала, мечтательно глядя на тарелочки с котятами, развешанные на противоположной от письменного стола стене. - Увы, это не так, - сказала она со вздохом почти что неудовлетворённости. – К нашему общему сожалению. Министерство пока ещё не удостаивает меня подобными полномочиями, а идти против его благородных требований я не то, что бы не имею права: мне не позволяет подобного моя чистая совесть. - Понимаю, - энергично и в то же время разочарованно закивал Филч. – Очень жаль. Многовековая практика показала, что эти средства, которые наш директор по своей… как он называет это… кхгм… гуманности, запретил к употреблению, были наиболее результативными во все времена. - Ну да, ну да, - Амбридж всё же наполнила одну из розовых чашек чаем с бергамотом и протянула её Филчу. Тот выпил несколько глотков и, помолчав с минуту, ответил: - Мне пора возвращаться к своим непосредственным обязанностям, уважаемый Инспектор. Очень рад был видеть вас. Надеюсь, что когда-нибудь Корнелиус Фадж проявит благоразумие в отношении наболевших вопросов образования, и мы вернёмся к старым порядкам. - Мне хотелось бы этого не меньше вашего, - ответила Амбридж с той улыбкой, с которой поощрительно смотрела на всех здравомыслящих людей, взгляды которых значительно опережали своё время. Когда Филч покинул кабинет, Долорес не без радости отметила, что её настроение несколько поднялось, хотя на сердце всё ещё лежал тяжкий груз. Амбридж была рада, что не осталась в полном одиночестве в этом безнадёжно отсталом от жизни учебном заведении, в котором ей приходится коротать свой и без того печальный жизненный срок. «Хуже, наверное, было бы только в Азкабане», - с тоской подумала Генеральный Инспектор и, наточив заклинанием перо фламинго, решила занять себя составлением плана дел на ближайшие два дня. Малфой долго думал перед тем, как ответить на выпад гриффиндорки, о том, каким содержимым заполнить её сон, раз уж у него имеется возможность хоть косвенно, но влиять на её ум и сознание. Он прекрасно знал, какое сильное чувство может породить в человеке волшебное сновидение, поэтому решил, что было бы очень кстати продумать сценарий до мелочей, чтобы потом можно было вволю порадоваться своей изобретательности, представляя, что может испытывать Алиса, оказавшись во власти зачарования. Размышлять пришлось недолго: ловкий ум парня вскоре подбросил ему немало ценных идей, интереснейшую из которых он рассматривал и так, и эдак, и в итоге пришёл к выводу, что она, во всяком случае, не столь жестока, как остальные его находки, поэтому парень решил остановить свой выбор именно на этой удачной мысли. Проведя ритуал, Малфой откинулся на подушки и глядел сквозь просветы полога в окно, за которым догорали последние лучи заката: Драко отправился сегодня спать раньше обычного, чтобы успеть во всех подробностях представить себе, что будет испытывать ночью зловредная девчонка, которая покусилась на его сердечный покой – во всех смыслах этого слова. Алисе очень не хотелось ложиться спать. И вовсе не потому, что девушка была просто уверена в том, что Малфой, овладев теми же магическими приёмами, которыми овладела она с подругами, обязательно подкинет ей какую-нибудь пакость, - нет. Гриффиндорка была уверена в том, что если не победит в этом соперничестве, то, во всяком случае, выйдет из соревнования достойно. Просто Алиса не хотела смущать своё странное чувство умиротворённости, возникшее в её душе после того, как она на прощание улыбнулась парню – почти незаметно для самой себя. Это было почти непроизвольной реакцией организма на раздражитель, который был очень приятен для Алисы, несмотря на то, что разум был убеждён в истинности исходных посылок: она не друг Драко Малфою, и он ей тоже не друг. Это странное чувство, которое девушка анализировала с большей тщательностью, чем любое другое из своих чувств, в итоге дало гриффиндорке понимание того, что она и Драко вовсе не находятся по разные стороны баррикад. На первый взгляд это казалось поразительным, абсурдным и вообще выходящим за рамки привычного понимания вещей. Однако при боле внимательном рассмотрении Алиса поняла, что то, что она называла враждой, непримиримой ненавистью, сражением, и другими, более сложными и жестокими словами, - всё это растворялось в атмосфере понимания того, что каждое живое существо играет свою роль в мировом ритуале существования, и за этими ролями, которые часто отделяют одно существо от другого, общность любви и сострадания может соединить даже самые различные жизни. Мир, как бы он не любил войну, всё же устаёт от сражений. Алиса вспомнила, что говорила Луна, когда рассказывала подруге о своём опыте общения с некоторыми магическими существами: «Человек, в совершенстве излучающий мир, может призвать к себе самых диких зверей и установить с ними партнерство, основанное на взаимном уважении и понимании». «Наверное, подобное происходит и в мире людей», - подумала Алиса. Так, переходя от одной мысли к другой, девушка сумела заставить свои беспорядочные мыслительные процессы стихнуть и предаться благоговейному покою, не задумываясь, что ждёт её сегодняшней ночью. Алиса, наконец, спокойно заснула. …Она видела пылающий Литтл-Уингинг… Родной квартал, в котором не осталось ничего живого, кроме полыхающего марева огня. Её охватила паника, отчаяние, безумие, или всё это вместе - нечто, невыразимое словами. Несмотря на то, что впереди был только бушующий ад, она всё же не раздумывая бросилась в самый его эпицентр, чтобы спасти самое ценное, что у неё оставалось. Пробираясь среди охваченных пламенем руин Снейп-менора, она, кажется, увидела то, что искала… Но при ближайшем рассмотрении это не было телом её дяди. Это был кто-то другой, тоже очень важный для неё, которого ей очень нужно было спасти, но которому, казалось, уже нельзя было помочь. Несмотря на это, она отчаянно пыталась сообразить, как ей выволочь изрядно подпорченное огнём тело из горящего дома. В висках отчаянно стучало, сердце колотилось, как бешеное, и всё таки она была ж и в а. Всё-таки она имела возможность двигаться и нести на себе – пусть и с большим трудом – тяжесть обугленного остова. - Алиса, Алиса… Мой Мерлин! Зачем ты… А это кто?.. Она чувствовала, как сильные руки подхватили её и вытащили из переулка, в котором огонь уже постепенно начал стихать. Там, откуда она пришла, он всё ещё бушевал в полную силу. Не может быть… Слава Мерлину! Она не могла поверить своим глазам: Снейп был жив и теперь хлопотал вокруг неё, чтобы облегчить ей боль от ожогов, которую она не чувствовала!.. Но кто тогда лежал перед ней? От лица уцелела лишь верхняя часть с обожжёнными почти до самого черепа волосами. Алиса бросила взгляд на эту поверхность, ещё похожую на кожу – единственное, что могло напомнить о том, что перед ней лежит человек, бывший когда-то живым… Алиса охнула и осела, увидев то, что полоснуло её по сердцу стальным лезвием. На лбу виднелся шрам в виде молнии. Шрам Гарри. Алиса проснулась в холодном поту, не понимая, где она и что с ней. В первые минуты ей подумалось, что она отдала Богу душу в этих обгорелых руинах, бывших когда-то её родным домом, и теперь находится в пространстве между мирами. Алиса разогнала флёр сонных впечатлений. Нет. Она была жива. И лежала на кровати в спальне девочек башни Гриффиндора. А то, что с ней приключилось – это выходка поганого слизеринца, которого следовало бы проучить как следует хотя бы за его бессердечие и бесчувственность по отношению к тому, что она ценила больше всего на свете после любви к своему дяде – к её чувству дружеской любви к Гарри Поттеру.