Златовласка

На следующее утро Малфой чувствовал себя очень странно. Он был одновременно и благодарен, и уязвлён тем, что Алиса не ответила злом на его зло: парню вообще, как истинному слизеринцу, было это странно осознавать. Его даже несколько раздражало благородство девушки, которая поступила не так, как он рассчитывал. Поэтому первую часть утра Драко посвятил анализу и рассмотрению мотивов поведения гриффиндорки. Не придя к другому выводу, кроме как к тому, что лучшие черты характера проявляются в нас даже тогда, когда мы не желаем этого, а в лучших представителях рода человеческого, к которым Малфой относил Алису, подобный процесс не заставлял себя ждать по мере их духовного роста, парень решил отложить эти размышления на потом. Вообще, надо сказать, всякий раз, когда человек направляет свой ум к возвышенному и искренне стремится к совершенству, все качества – положительные и отрицательные в равной мере – его человеческая природа выявляет с необычайной силой: таковы вечные законы мироздания. Всё это усилило желание Малфоя глубже исследовать то, что он исследовал. К большой своей радости Драко обнаружил в книге тот же заговор, который, по-видимому, использовала Алиса, когда послала ему столь дивное видение. Поэтому слизеринец решил воспользоваться им скорее даже не из чувства благодарности (несмотря на то, что он не хотел быть неблагодарным), а просто из чувства чести: Малфой никогда не забывал ни добра, ни зла, и, несмотря на то, что часто из последних сил боролся со своей злопамятностью, почитая её пороком, мало что мог с собой поделать. Редкие месяцы, когда парень почти не испытывал зависти или отвратительного разъедающего чувства неотмщённой обиды, он благословлял, ибо думал, что в эти минуты с ним случалось чудо, и его внутренняя природа преображалась волею какого-то высшего существа, хотя на самом деле Драко понимал, что прощение – благое свойство его сущности, которое, несмотря на все слизеринские отрицательные добродетели, очень помогало парню избавиться от шлака ненужных обид и двигаться вперёд, развивая дух и душу. Ибо тот, кто не прощает обид, полон духом убийства, а преступления в сфере духа, как известно, самые страшные из преступлений, гораздо более страшные, чем те, которым мы привыкли ужасаться: то, что направлено против вечного, а не временного, губительнее и преступнее, причём для самого носителя этого дурного свойства. В чёрной магии именно сила мысли (а в худшем раскладе – именно сила коллективной мысли ненависти, катализируемой в групповом ритуале) может с лёгкостью нанести большой вред или даже убить человека. Всё это Малфой прекрасно знал, поэтому и старался очистить свой ум не только от случайных, пошлых и нездоровых мыслей, но и от мыслей гнева и ненависти, понимая, насколько они разрушительны. Себя надо было контролировать всегда. Иначе маг утрачивает своё гордое звание мага. Это слизеринцы понимали как никто другой. Благая мысль же, как было известно из книг по части невербальной магии, может исцелить, и самая великая молитва, почти лишённая эгоистического начала, - материнская, - может уберечь ребёнка от опасности вне зависимости от того, где последний находится, хоть на другом конце света. Малфой исследовал механизмы сновидений и пришёл к выводу, что в основе его с Алисой шуточной (а, принимая во внимание размах и чувства, вызываемые этой битвой) баталии лежала именно сила мысли. Учитывая то, что сны – порождение ментального плана (реже – плана высшего), соответствующего плану существования, на котором мы окажемся после смерти, в промежутке между жизнями, отдыхая от праведных земных трудов, Малфой осознавал, что то, что он использует – это ментальное творчество, ментальные энергии, заимствованное их тех сфер-резервуаров, которые обычно хранят в себе энергию, необходимую для претворения в жизнь невербальных заклинаний. Собрать и трансформировать во что-то очень интересное и доселе невиданное коллективный материал было процессом, который обычно удавался Драко в совершенстве: слизеринец часто любил демонстрировать чудеса изобретательности на уроках МакГонагалл, и ему это доставляло особенное удовольствие. Некоторые разделы Высшей Трансфигурации, надо сказать, опирались именно на эти законы, и гениальность Дамблдора проявлялась в том, что он умел выбрать лучший материал коллективной деятельности магического сообщества и работать с ним, несмотря на то, какой сложности был этот материал. Волан-де-Морт тоже умел, правда, магическая материя была тёмная и являла собой неприглядное зрелище, подобное тем, уродливым формам, которые принимали кристаллы воды тогда, когда на неё наговаривали всякие пакости. Всё это Малфой хорошо знал с тех самых пор, когда наблюдал за опытами отца: Малфой-старший не брезговал Тёмными Искусствами, и то, что он вовремя успел спрятать от Министерства, когда представители последнего пришли проверять Малфой-менор на наличие подозрительных артефактов, оставшихся со времён Первой Магической войны, было на самом деле отличным конденсатором подобного типа магического вещества. Были и ещё, более ужасные предметы и энергии, с которыми Люциус в силу любознательности работал, несмотря на сопротивление Белатриссы, которая не очень любила подобные эксперименты, памятуя о произошедшем с матерью Полумны Лавгуд. Тёмный Лорд весьма и весьма поощрял подобные исследования своих последователей, однако это было такой мерзостью, что Малфой, едва успев рассмотреть поближе результаты этой жутковатой деятельности, отшатнулся и старался больше не вспоминать об ошибках родителя. Теперь же у Драко была иная цель. Благая мысль обладает огромной созидающей силой, и силы Любви гораздо сильнее сил Ненависти, несмотря на то, что последняя претендует на то, что ей можно жить и использовать её как материал для строительства своей судьбы. Любовь двигала сферы дантовского Рая, и мысль может создавать миры, это прекрасно видно по тому факту, что пятый из астрологических домов в нашей натальной карте посвящён именно творчеству: способности человека смоделировать свою маленькую вселенную и уподобиться Творцу в процессе создания чего-то вечного и неизменно живучего. Искусство, как известно, тем и вечно, что обладает живительной силой воздействия на умы и души. «Тебе мои стихи! Когда поэта имя Как лёгкая ладья, что гонит Аквилон, Причалит к берегам неведомых времён И мозг людей зажжёт виденьями своими, Пусть память о тебе назойливо гремит…» - ну и так далее: так неторопливо текли мысли Малфоя, когда он изучал ритуал, попивая сливочное пиво из кубка, оставленного Паркинсон на столе: в последнее время Пэнси пристрастилась к этому напитку и не признавала ничего другого. Видимо, у неё на любовном фронте всё складывалось не так, как она того хотела. Драко долго думал о том, что бы ему такого сотворить. В голову пришла только одна мысль, одно живое воспоминание, которое, как ему казалось, могло впечатлить и Алису тоже. Слизеринец постарался в подробностях вспомнить ту ночь, восстановить всё до самого последнего фрагмента. Ему это удалось почти без труда, потому как то время жизни он вспоминал как лучшее, что ему доводилось испытать. Алиса не думала о том, что её может ожидать сегодня ночью. Она была так утомлена сегодняшним днём, его проблемами и сложным домашним заданием, которое девушка едва успела закончить к полуночи, чтобы согласовать завершение своего проекта с завершением трудов Гермионы, которая обещала внести свои поправки, что, раздевшись, даже не стала по привычке прокручивать в голове пережитые события и сразу погрузилась в сон. Сон, который оказался для неё очень интересным. …Она уже была здесь однажды. Ночью, в лучшее время суток, когда можно было по достоинству оценить невыразимую красоту этого места и бесконечное очарование вида, раскинувшегося вдали. Астрономическая башня именно ночью давала возможность бесстрашным, кропотливым и независимым исследователям проникнуть в тайны мироздания, если учёные и мудрецы прошлого хотели проникнуть в них, исследуя пути светил. Обычно ученики не занимались практической деятельностью: разработки Министерства Магии предоставляли учащимся огромный набор сведений о том, что происходит в небесном мире, а созерцать движение сфер можно было, наблюдая за ходом золотых шариков-планёт и звёзд, с мерным жужжанием вращавшимся по эллиптическим орбитам больших и маленьких астролябий, которые в изобилии были расставлены вокруг учебных столов на башне, почти во всех классах и в особых помещениях школы, хранящих дух ушедшей старины. Сияние лунного серебра заливало всю площадку, и Алиса, как когда-то, с удивлением увидела таинственные знаки, проступающие на полу, отзывающиеся на лучи лунного света ответным тихим мерцанием. Горело совсем немного свечей – ровно столько, сколько необходимо было для того, чтобы осветить стол, на котором были свалены в груду длинные свитки с домашними заданиями, которые оставили на нём ученики, чья пара Астрономии была последней в этот день: видимо, мадам Синистра решила проверить работы после. Апартаменты преподавателя, кстати, располагались этажом ниже, под площадкой, и только люк, ведущий из её покоев к рабочему месту, который тоже серебрился странными письменами, напоминал о том, что эта госпожа всю свою жизнь посвятила академическим изысканиям в, возможно, самой таинственной и неоднозначной сфере магического знания. Ведь опыты астрологии в полной мере понимаешь, когда непосредственно проходишь уроки жизни, предсказанные ей. Алиса заворожено смотрела на величественный небосвод, который расстилался над ней: на небе не было ни облачка, и Млечный Путь с его мириадами светил молчаливо взирал на Землю – одну из многочисленых планет, заброшенных в бытие. Алиса испытала ощущение невыразимого благоговения перед чем-то немыслимо величественным по масштабу и только теперь поняла, что она упускала, когда пренебрегала предложениями близнецов улизнуть из гостиной в неположенное время поглядеть на это великолепие. Из окна спальни такое увидеть было, конечно, невозможно. Она побоялась посмотреть вниз, хотя и понимала, что то, что там, под башней, тоже необычайно прелестно: там в лучах луны серебрилось огромное Большое Озеро, на которое бросают отсветы редкие окна замка, в которых ещё не потушен огонь. Сейчас на скалах русалки наверняка заводят свои ночные песни, или кружат хороводы под водой – это обычно так раздражает Плаксу Миртл... Она, наверное, сейчас не сидит в своей унылой кабинке, а тоже резвится в спокойных холодных водах стража школьной цитадели... - Эй, Алиса, - позвал девушку знакомый голос откуда-то сбоку. Алиса обернулась на зов и увидела, что слева у стены, обрамляющей винтовую лестницу, ведущей на башню, сидит Драко Малфой собственной персоной. Рядом с ним лежало милейшее цветистое одеяло с расставленными на нём кушаньями, то, что обычно выдаётся студентам на праздники и которое парень, по-видимому, не за просто так выцыганил у школьных домовиков. А, может быть, и за просто так: Драко никогда не разделял воззрений Гермионы на права эльфов. В середине композиции расположилась большая ваза с белыми розами, очень похожими на те, которые выращивала Нарцисса Малфой, а венчало пиршественное великолепие большая бутылка благородного вина из подвалов Малфой-менора: Алиса узнала напиток по характерной наклейке с изящной надписью - такая каждый вечер подавалась к столу аристократического семейства, когда Алиса гостила у Драко. - Располагайся. Здесь очень удобно, - улыбнулся парень. – Здесь можно поразмышлять о вечном и набраться вдохновения… - Я вижу, что удобно. У тебя редко когда бывает такая непринуждённая поза, - улыбнулась Алиса, присаживаясь рядом на колени. - Ну, раз видишь, угощайся, - Малфой взмахом палочки вскрыл бутылку и заставил её разлить по кубкам терпкую жидкость, приправленную чем-то очень ароматным. Алиса с удовольствием выпила несколько глотков. Вино было прелестно, и у неё закружилась голова от крепости напитка. - Я тут сочинил несколько стихов… Хотя мне мои собственные стихи не очень-то нравятся, мне хотелось бы прочесть тебе парочку. - Я внимательно слушаю, - Алиса снова улыбнулась. Ей было хорошо, легко и спокойно, и вовсе не хотелось думать не о чём плохом, тем более таить какие-то обиды на Малфоя. - Твоё мне имя - нежный звук, Звук колокольчиков капели, Стук сердца после долгих мук, Признаний шёпот, птичьи трели, Стон гулкий моря пред грозой, И тишь печального заката, Что тоже - песнь, и вновь - о той, С которой вечности мне мало Воспеть земную красоту, Всю полноту её сиянья - Воспеть любовь мою, мечту... Но мало только лишь воззванья: Собрать росу с лугов небес Хочу я, чтобы звёзд сиянье С тобой сравнить мне можно, бес И ангел... Нежное созданье - Алиса… Имя лучших сфер И красоты само названье, Которой нет на свете мер, Ну, разве что - моё признанье... Малфой промолчал и зажмурился – так, как жмурятся от удовольствия (конечно, куда же без слизеринского тщеславия, которое из представителей этого факультета можно выбить разве что с их духом!), ожидая реакции девушки. - Я так поняла, что это всё обо мне? – Алиса не скрыла улыбки. - Ну а ты как думаешь? – нетерпеливо поёрзал Драко. - Ну, мало ли… Я не хочу показаться нескромной. - Я знаю, что ты – само воплощение добродетелей. Так что это моё признание не сделает тебя хуже. - Последняя строчка очень понравилась... Мне нравится такие завершения, - подумав, ответила Алиса. – И вообще ты молодец, не забрасываешь свои опыты… - Да, не думаю, что мне что-то ещё доставляет такое колоссальное удовольствие. Разве что мысли о тебе. И то, что ты пришла сюда… Ну да об этом после. - Да, после, конечно… - отчего-то легко согласилась девушка. Всё время, которое Малфой и Алиса провели на площадке башни, они вспоминали названия созвездий и отдельных звёзд и радовались каждой комете, которые, срываясь, пролетали по небу: их вспышки всякий раз вызывали у девушки странное радостное чувство, такое, которое она никогда прежде не испытывала. Малфой читал ещё стихи, про звёзды… Потом перебирал волосы Алисы, а затем… Как та не сопротивлялась, он поцеловал её. Алиса, к своему стыду и удивлению, чувствовала, что ей совсем не неприятно целоваться с ним – а ведь это было вопреки её убеждениям!.. Но ничего поделать она с собой не могла, несмотря на то, что понимала всю абсурдность ситуации и её странность. Гриффиндорка вдруг начинала понимать, что всё это не так реально, как ей хотелось бы… И тут Алиса проснулась. Она как будто ещё чувствовала на губах вкус поцелуя слизеринца, чувствовала ту упоительную ночную свежесть, которой с таким явным ощущением реальности дышала полной грудью… Было неприятно сознавать, что тебя поцеловали против твоей воли, даже если это было во сне, но ещё более неприятным было видеть над собой тяжёлый полог кровати с искусственными звёздами – жалким подобием величия, которое гриффиндорка созерцала в лучшем из своих снов.