Златовласка

Порталом послужила старая кочерга. Алиса раньше никогда не пользовалась подобным средством перемещения, только разок опробовала Летучий порох. И вот теперь ей предоставилась возможность опробовать на себе то, как действует этот старинный и весьма действенный дедовский способ, заменяющий трансгрессию - он, во всяком случае, не оставлял возможности неопытным магам потерять по дороге одну из конечностей или переместиться не туда, куда нужно. Разумеется, если портал был правильно заговорён и вполне исправен. Впрочем, ничего особенного не случилось, просто пространство вокруг девочки превратилось в своеобразный резиновый туннель, сквозь который её протолкнула магическая энергия. Алиса расслабилась только тогда, когда убедилась, что находится вместе с остальными Малфоями на небольшой лужайке у леса, цветущего всеми цветами июня, а вдалеке раздаётся слабый шум, отдалённо напоминающий шум приближающегося дождя. Предположив (эта догадка впоследствии оказалась верной), что это - шум стадиона, девочка огляделась по сторонам и увидела, как оправляет платье Нарцисса и ругается на неудобства перемещения Люциус. Драко выглядел вполне жизнерадостно, он даже ухитрился зажечь на конце своей палочки сине-белый огонь - двух национальных цветов Шотландии. От места их перемещения, отбросив кочергу ногой в придорожные кусты, глава семейства быстрым шагом направился в сторону грохота и шума, нарастающих по мере их приближения к ним. По дороге им не встретился никто, если не считать одну старую каргу, бредущую вдоль кромки леса с зажжённым огоньком на конце палочки. Она волокла за собой на поводке какое-то странное создание, отдалённо напоминающее чрезмерно раздувшуюся крысу с длиннющими усами: таких Алиса с роду не видывала. Заметив её удивлённый взгляд, Малфой-младший только усмехнулся и сказал: - Это раттата, выращивается в Албании, завезена сюда исследователями фауны Альбиона. Славится своим феноменальным нюхом и используется службами магического правопорядка для обнаружения особо опасных преступников. Хотя кое-кто, по-видимому, те, у кого немного поехала по старости крыша, - он кивнул в сторону удаляющейся старухи, - Разводят подобных тварей в качестве домашних питомцев. Алису передёрнуло. Ей казалось, что эти существа уже перевелись: во всяком случае, она видела подобных в книжках по магической зоологии. Некоторые из похожих экземпляров были занесены в красный список, некоторые вымерли давным-давно, их скелеты девочка видела у одного зоолога, к которому Снейп привёл её, маленькую, в гости. Та долго рассматривала остовы древних животных и перебирала бирки с именами их маленьких копий, в изобилии расставленных на полках, заполнявших всё пространство в кабинете учёного. - А у неё есть жилка к этому делу, - заметил старый профессор, глядя на то, как Алиса играла с косточками с наклеенными на них бирками. - Всё может быть, но мы готовим её для другой стези, - ответил Снейп своим коронным холодно-насмешливым тоном. Всё случилось так, как и предполагал профессор зельеварения. Алисе нравилась палеонтология, но сфера её научных интересов в этой области заходила не дальше останков мезозоя, а о некоторых экземплярах она узнавала только из книг, не сталкиваясь с ними даже в музеях, не говоря уже о настоящих раскопках. Может быть, из врождённой брезгливости, а, быть может, потому, что сердце её без остатка было растворено в зельях, отдано рецептам и захвачено бесчисленными правилами, определяющими не только процесс варева, но и всю жизнь специалиста по зельям. Втайне она мечтала когда-нибудь превзойти своего дядю и отмстить им за проявленную как-то на уроке жестокость, когда тот прилюдно раскритиковал её отвар, назвав его "гриффиндорской жижечкой". Хотя Алиса и понимала, что преподаватель всегда прав в отношении того, что варят студенты, этот случай невольно задел её, и она поклялась стать лучшей в мире специалисткой по волшебным снадобьям, перещеголяв даже самого искусного мастера в этом деле - профессора Северуса Снейпа. Прошагав ещё метров двести, все увидели башенки стадиона с развевающимися на них флажками и флагами, а вскоре из-за поворота тропинки показались первые шатры палаточного городка. Над ним творилось нечто неописуемое: судя по всему, магическое сообщество отмечало начало соревнований вовсю - летели шутихи, расцвечивая воздух розовыми и фиолетовыми искрами, пели лепреконы, разбрасывая золотые монеты, маленькие эльфы и феи дудели в волшебные дудочки. Гвалт и гомон стоял такой, что хоть уши затыкай: Алиса с Малфоями перешли волшебный рубеж, за которым магглы не могли видеть происходящее, и теперь палаточная жизнь во всей красе расстилалась перед ними. Нарцисса, последовав примеру мужа, наморщила нос, когда тот, высоко подняв свой холодный, ровный лоб, так, чтобы его взгляд даже бегло не касался происходящего по обе стороны дороги, и чинно проплыла между факелами и огнями костров, освещавших входы в палатки волшебников попроще. Те запросто готовили еду на вертелах и в котелках, играли в карты, пели песни под гитару и устраивали соседям розыгрыши, подсылая то одного домовика, то другого с ложным оповещением о начале матча. Домовики схватывали ни за что, а их хозяева вовсю веселились, отваливая своим подопечным слугам горсти сластей за претерпения мучений. Алисе не очень-то нравилось подобное отношение к волшебным существам, поэтому она последовала примеру Малфоев, и, замкнувшись в себе, уткнулась взглядом между худых лопаток идущего впереди Малфоя-младшего. Драко был одет в лёгкую футболку с принтом в виде шотландского флага, а в руке он держал ветку чертополоха. Как и его папаша, высоко задрав нос, он уморительно смешно смотрелся на фоне творящегося вокруг безобразия, и Алисе стало немного жалко его. Впрочем, это ощущение вскоре сменилось каким-то невольным уважением перед тем, кто в таком возрасте готов был терпеть всё, дабы не уронить честь своей семьи, пусть и такой, несколько чванливой, но всё-таки во всех отношениях достойной. Нарцисса была в синем платье, в руке она держала ридикюль, расшитый серебром, а Малфой-старший нарядился в зелёный костюм с серебристым галстуком, выглядывающим из-под узкого выреза лацканов на груди. С ними несколько раз поздоровались незнакомые Алисе люди, с кем-то Люциус даже раскланялся, один сморщенный старичок с блестящей лысиной и таким важным видом, что девочка едва не прыснула со смеху, чинно поцеловал Нарциссе руку. После нескольких поворотов дорога начала забирать к верху холма. Миновав палатку с поющей под гитару группой волшебников-хиппи, на которых ни Люциус, и Нарцисса не сочли необходимым даже посмотреть (только Малфой обдал их таким высокомерным взглядом, что одна девчушка смутилась и перестала подпевать), они вышли на ровный участок дороги, ведущий, судя по всему, к обиталищу элиты магического мира. На всём пути наверх не было никого и ничего, только стояла пара столбиков с красными полосками. Наконец, стали попадаться большие шатры волшебников побогаче: они были украшены росписью, живыми цветами, а у некоторых даже росли небольшие деревца. "Интересно, а где мы остановимся?" - подумала Алиса, и, уже по обыкновению, будто бы прочитав её мысли, Люциус свернул на одну из боковых дорожек, бегущих от главного тракта, вглубь лесного выема, и они оказались на просторной поляне, посреди которой стоял большой шатёр с несколькими рядами окон. Поблизости не было никого, также не было ничего и слышно. Тишину нарушил только удовлетворённый вздох Малфоя-старшего: - Ну вот, наконец-то мы дошли. *** Жизнь в палатке оказалась удивительнейшим времяпрепровождением. Небольшая снаружи, она оказалась целым особняком внутри - роскошь и удобства сопровождали Малфоев повсюду, где бы они не появлялись. Статус имел для них большой смысл; сказалось и увлечение Малфоем-младшим готикой: вопреки обыкновению, отец разрешил Драко перекроить и переиначить походное жилище по своему вкусу, его поддержала и Нарцисса, сама любившая готическое искусство. Высокие стрельчатые окна, почти такие же, как и в поместье, были изукрашены цветными витражами в духе Бёрн-Джонса; резные кресла увенчивали островерхие колонки, резные капители поддерживали напоминающий каменный заговорённый свод. Гобелены и эмали ручной работы, заказанные Нарциссой из Европы, украшали стены с выделкой в виде старых потёртых камней, в воздухе был разлит аромат роз и фрезий. Вся остальная мебель была под стать кухонной: такая же изысканная, как, впрочем, и посуда - старинные медные и серебряные кубки поблёскивали в свете факелов и свечей, традиционно освещавшие жилище волшебников; герб Малфоев над камином окружали невесть откуда раздобытые головы убитых кабанов. Каким-то образом вместе с хозяевами в походную обитель заявился целый полк эльфов-домовиков, призванных обслуживать семейство на всё время проведения турнира. Нарцисса выудила из кармана и увеличила заклинанием до настоящих размеров свой книжный саквояж, доверху набитый готическими романами - с ними она не расставалась никогда, ни на одну ночь, давая волю своим уставшим фантазиям обновиться в преданиях, чтобы к утру крылья души, освежённые, вновь выпорхнули навстречу наступающему рассвету. Некоторые окна были растворены, и в них доносились луговые и лесные ароматы - травы и цветы, цветущие в этом месяце, разбавляли ставшие привычными для Алисы запахи своим благоуханием; соловьи и неведомые голоса чащобы, подступающие сумерки - всё это окутывало отведённые Алисе покои каким-то особым, полумистическим ореолом, ей казалось, что вот ещё немного - и произойдёт что-то из ряда вон выходящее: какой-нибудь призрак, подобно Банко, явится к ним за ужином, или чьи-то голоса тихим шёпотом в ночи станут рассказывать свои страшные секреты новоприбывшим. Этого, впрочем, не произошло, и Алиса с Драко развлекали себя тем, что играли в догонялки на лугу: Малфой-младший снизошёл к этой простодушной забаве как к чему-то естественному, вопреки всей настоящей и напускной фамильной гордости. Веселье продолжалось до самого захода солнца, пока они оба, уставшие, не привалились к стволу большого дерева, опустившего свои ветви в воды ручья, исток которого терялся во мраке леса. Воды его оказались холодными, как объятья смерти, и утоляющими жажду так, как никакой другой из напитков, и вскоре Драко, улёгшись на траву, умиротворённо жевал травинку и рассказывал Алисе предания своей малфоевской старины, которые он знал как свои пять пальцев, хотя заметно было, что он и сам не очень-то и верил в них. Малфой в эти минуты был чудо как хорош: несколько худощав, строен, белые волосы его слегка растрепались под порывами внезапно налетевшего ветра, зелёные глаза блестели, а поза его не выражала ничего, кроме ленивого благодушия по отношению ко всему происходящему на свете, как если бы весь мир вращался вокруг его чувств. В эту минуту Алиса задалась вопросом: а что на самом деле чувствует этот паренёк, которому посчастливилось родиться в этой несколько странноватой, угрюмой семье, коротавшей свои дни за игрой в шахматы или разборами генеалогий; парню, которого всегда окружала признанная - хотя бы по крови - элита магического мира? Что он думал, оставаясь наедине с собой, обо всём увиденном и пережитом им в жизни? Алиса тогда и не задумывалась над тем, что Малфой мог испытывать по отношению к ней, ибо по чистоте душевной она и представить себе не могла, что у Малфоя были на этот счёт какие-то заморочки. А зря, ведь планы у Драко были всегда. Хотя он и просчитывал до мелочей каждый свой шаг - эта наследственная привычка впиталась в его плоть и кровь со всей жёсткостью светских ритуалов, где за масками таятся другие маски - из кожи и кости. Она и не думала, что эта её, Алисина, странная обособленность, её несколько отгороженная от мира и даже от самых близких друзей невинная чистота нравилась Малфою, как исследователю джунглей приятно исследование доселе неведомого вида какой-нибудь экзотической бабочки. Душа Малфоя была не менее странна, и, что удивительнее всего, не менее чиста - в силу возраста ли, в силу обстоятельств, повлиявших на ход её развития. В нём малфоевский род если не угасал, то, как показалось бы наиболее вдумчивому исследователю, нашёл бы своё последнее возвеличение в творческих потенциях этой одинокой души, и - своё завершение, если не во плоти, то в духе. Отставший далеко от своих пращуров по способу оценки окружающей действительности, Малфой видел мир расчленённым на тысячи форм, и эта его способность анализировать рано отбила у него охоту мерить всё привычными его родне категориями чистоты крови и древностью рода. В свои немногие лета Малфой-младший был уже довольно разборчивым волшебником по части понимания людской природы, и даже в самых упоительных вихрях суетного света, куда его нет-нет, да и затягивало, он не терял чувства какой-то необычной, но исключительной самодостаточности и отделённости от мира. Происходило ли это в силу понимания им некоторых законов жизни, давших мальчику мудрости не по летам и здравый смысл - гордость английского джентельмена, как сказали бы сейчас - только Малфой часто чурался общества как чего-то искусственного, надстроенного, и только избранные становились его друзьями. В числе коих он, впрочем, видел и Алису, хотя и не особо распространялся ей об этом. Истинным друзьям, как он считал, не нужны были клятвы в вечной дружбе и ритуалы с побратимской кровью: всё, что составляло единодушие дружбы, жило в них самих и в вечности, даже если оба этого ещё не до конца понимали. Есть вещи, которые связывают людей покрепче уз кровного родства, и минуты уединения друзей от всего остального только подтверждают это, награждая созвучные души лавровыми венками взаимной приязни, крепнущей с годами. Это то, над чем не властны ни время, ни расстояние, ни любовь, обычно пламенеющая и гаснущая, как метеор на ночном небосводе - печальный, одинокий, сгорающий в быстротечности своей ослепительной мгновенной жизни. И Алиса чувствовала это, хотя и не совсем ясно понимала природу этой связи, когда любое движение, любая соразмерная черта во внешности кажется на удивление прекрасной, и вечность с её нерушимыми столпами красоты как бы приближается к нам, обещая увековечить свои отблески на наших лицах и в наших душах. Алиса любила всё изящное, а в движениях её нового приятеля были какие-то особенные грация и точность, какое-то недостижимое эстетическое качество, которым можно было бы любоваться, творя из этой субстанции мечты основу для собственных поэтических грёз. Она любила эти редкие мгновения и долго потом хранила их в памяти, как, впрочем, и Драко - аромат её золотых волос - по-особенному терпкий, с щемящей долей чего-то, напоминающего не то бергамот, не то амбру или гаванский табак, и того, что впоследствии он искал в разных местах и с разными красотками, но не находил, томясь по утраченному раю безмятежности.