Златовласка

Раскинувшееся звёздное небо поражало своим великолепием. Это была одна из тех удивительных звёздно-лунных ночей, которые запоминаются нам по бесконечным вдохновением, вселяющими в нас надежду и веру в себя. Лунный свет заливал площадку Астрономической башни, так что была видна каждая чёрточка таинственных знаков, нарисованных на её полу. Малфой и Алиса невольно восхищённо выдохнули в унисон, поражённые этим зрелищем. Звёзды бесчисленными мириадами были рассыпаны по всему небосклону, и близ каждой звезды каждого созвездия можно было различить по нескольку малых звёзд, окружающих её. Где-то далеко внизу, у подножия башни клубился лёгкий туман; сквозь туман, стелющийся по долинам, пробивался лунный свет. Большое озеро искрилось, в нём, как в огромном, чистом зеркале, отражалась луна, её светлый лик, дарящий миру столь незаменимые для романтиков характерное бледное свечение, казался чем-то близким, и - одновременно - неотмирно далёким. Алиса окинула взглядом стоящие под навесом школьные телескопы и астролябии. Длинные свитки, испещрённые чертежами и схемами движения планет, в беспорядке лежали где попало, несколько потухших свечей висели в воздухе; будь они возжены, они бы растворились в светлом сумраке, которым заткано было всё вокруг. - Красота, не правда ли? - Малфой слегка улыбнулся. На большее его бы и не хватило. - Да, здорово, - тихо отозвалась Алиса, перебирая в памяти все прежние впечатления и не находя ни одного, который бы по силе и проникновенности сравнился бы с этими удивительными восторгами, которыми в данный момент была преисполнена её душа. Букетик цветов она положила на край одного из столиков со свитками, и протянула руки к луне, как какая-нибудь языческая жрица - к к своему недосягаемому божеству. Это зрелище, по-видимому, тронуло Малфоя, и он, поколебавшись несколько мгновений, подошёл к ней сзади и обнял за плечи. Алиса вздрогнула, но не откинула его рук. - Прости меня, Златовласка, - прошептал он, - Мне давно хотелось сказать тебе, что без тебя мой мир потускнел и не пришёл в прежнее равновесие. Малфой не кривил душой. К нему только сейчас вернулось ощущение былых безмятежности и счастья тех мимолётных летних вечеров, которых он коротал с Алисой в Малфой-Меноре. В беспросветную тьму его уставшей от мира души будто бы был брошен сейчас луч надежды, напоминавший те блистательные светы, которыми луна освещала первозданный мрак. Тени всегда сгущаются там, где свет пылает ярче всего, и душа Малфоя не была исключением. Его чувства обострились, как если бы все его потаённые страхи выказали носы наружу, но всё ещё не решаясь до конца обнаружить свою мрачную сущность: они боялись лунных бликов, оставленных ночным светилом на глади озёр его прекрасных глаз. Алисе стало немного холодно, но ей не хотелось выказать это и даже пошевелиться. Близость её старого, вновь вернувшегося "с того берега" друга казалась сейчас такой желанной, такой естественной и такой хрупкой, что страшно было нарушить это устоявшееся ненадолго равновесие, которое как ничто иное приводило её в контакт с её собственными потаёнными чувствами и той чарующе-неуловимой субстанцией, которые некоторые называли "Душой Мира", некоторые - первоосновой", а иные - "вечными чувствами ко вселенной". Ей чудилось, что все те ароматы, отзвуки которых сопровождали её из снов в явь, обрели отчётливое, физическое воплощение, и теперь витали над этим удивительным местом, наполняя воздух чистым благоуханием полевых цветов. Или она приняла аромат букета Малфоя за небесные благовония? Всё смешалось в её чувствах, хотя и ей казалось, что она начала понимать смысл термина "чувствознание", столь часто встречающегося в пособиях по практической магии для юных обольстительниц. Во всяком случае, Алиса сознавала, что эти редкие минуты дружеского участия - одни из самых запоминающихся в жизни, особенно тогда, когда это участие выражает тебе тот, который казался тебе навсегда утраченным. Почему её так влекло к этому белобрысому пареньку, она не знала. Это чувство не было похоже на любовь, во всяком случае, на то всеобъемлющее, всесметающее чувство, которое было описано в тех бесчисленных любовных романах, которых она с упоением поглощала, будучи в гостях у Драко, да и после, тайно от Гермионы, за пологом хогвартского ложа. "Ни день, ни ночь, ни мрак, ни свет" - вспомнились ей эти слова, когда она попыталась найти определение Малфою-младшему, стоящему за её спиной и, казалось, предлагающей ей узнать нечто большее, чем всё то, что она знала до этого. Драко как будто прочёл её мысли: - Я знаю, что я ничего не знаю. А многие не знают даже этого. Его голос казался тихим, сошедшим на хрип, и Алиса, набравшись смелости, которой сейчас ей так недоставало, спросила так же тихо: - Ты о чём, Драко? - О том, что перед нами - вечность. До смерти, да после, мы всегда стремимся к чему-то: к любви, к славе, к достижениям... Разнятся только качества вещей, видимых или невидимых... Только иногда я понимаю, что всё, чему меня учили, не стоит и мизинца того, к пониманию чего можно прийти лишь через отрицание уже устоявшегося. Иногда мне кажется, что это понимание даровано мне через тебя. Во всяком случае, рядом с тобой мне открываются иные миры. Алиса не знала, что и отвечать. Большая серебряная астролябия, парящая над её головой, позвякивала своими сферами и кругами, и так не хотелось нарушать эту великолепную, торжественную тишину, как бы выражавшую всё то, чего они оба не могли высказать друг другу за всё время их разлуки. *** Вернувшись в гостиную Гриффиндора, Алиса, сбросив платье и переодевшись в простую белую ночнушку, погрузилась в дымку фантазий, перебирая впечатления сегодняшнего вечера. Он казался ей одним из прекраснейших вечеров, которые ей довелось пережить за свой ещё относительно короткий век. Однако те чувства, которые так живы в нас в сумрачную, таинственную эпоху, которые мы привыкли называть "отрочеством", не давали покоя грандиозным полётам её фантазий. Она чувствовала себя Патронусом Гермионы - большой выдрой, которая скользит меж звёздной пыли в океанах безвременья, купается в роскоши бесчисленных лучей, исходящих от этих ночных светил и, вспоминая Малфоя, Алиса приходила в какой-то неясный, трепетный экстаз, который наполнял её душу каким-то неземным благоговением. Букетик полевых цветов, которые она поставила в вазу на прикроватном столике, всё ещё источал душные луговые ароматы; свиваясь с ароматом волос Златовласки, он превращался в подобие древней амбры или экзотического сандала, будоражащего мозг, как чампан, который развращает воображение, являя уставшему разуму видения пострашнее самой действительности. Однако сейчас, когда Алиса чувствовала лёгкость во всём теле и пустоту в голове, ей не казалось, что эти ароматы лишают её чувства устойчивости и сообщают ей неотмирные видения; напротив, ей казалось, что она до сих пор помнит цвет глаз и аромат, исходивший от Малфоя, аромат, который в сравнении его с металлами соответствовал бы лунному серебру или изумрудной траве, морями стелющейся на бесконечной глади лесных озёр. Она до сих пор помнила шёлк мягких волос Драко, щекотавших её шею: Малфой отпустил их, и они стали несколько длиннее, чем были обычно, большой шапкой прикрывающей его голову. Это лунное серебро, казалось, впитало весь блеск Дианы, вышедшей на небосвод, чтобы полюбоваться своими чадами, теми, кто не воспротивился явиться на самую высокую башню замка и прекратить многомесячную вражду. В Алисе бурлили, вскипали чувства, доселе ей неведомые; то ли она становилась взрослой, то ли, наоборот, чувствовала себя с внезапно быстро повзрослевшим Малфоем совсем маленькой. Ей были неясны причины такого резкого изменения отношения к ней слизеринца, однако она понимала простоту и одновременно бесконечно усложнённую глубину его души, такой нежной, наивной, и кажущейся незащищённой от тех сил жизни, к которым она готовила себя с самого первого курса и от которых ей теперь хотелось защитить Малфоя. Ведь эти слизеринцы, несмотря на всю их кажущуюся мощь, изощрённость ума, воспетую в легендах и прыть, хвалёную искусность в речах и обольстельную хитрость, могли и не догадываться, что порой царит в душе в выходцев из Гриффиндора, и то, на что обречены те, кто затронет известную Гриффиндорскую гордость. Гордость эта была далека от гордыни и не была гордостью в привычном для всех понимании: об этом часто говорила МакГонагалл на своих занятиях. Это был особый камуфляж, который был отличительной чертой всех, кто так или иначе хотел встать на защиту справеделивости, какой бы она ни была - мрачной или же приветливой на вид. Испытания, которым порой подвергались гриффиндорцы в реальной жизни, были бы не под силу никому другому, это не скрывалось - и в то же время оставалось тайной, поскольку об этом предпочитали не распространяться. Испытание ждало каждого, в чём бы оно не выражалось: испытание сталью, временем или страстью. Алису поджидало не менее трудное: испытание чувством, которые иные зовут сильной привязанностью, избегая упоминания слова "дружба", которая, как этим некоторым казалось, была невозможной между такими разными людьми, какими были Малфой и Алиса, а иные называли это "началами любви", употребив этот древний термин, лежащий в основе светлой магии, чтобы не употребить слова "любовь", которая, в силу бесконечного разнообразия своего проявления, могла и не настигнуть того, кто её по-настоящему искал. Короче говоря, Алиса так и не поняла, любовь ли она испытала, - это первое в своей жизни по-настоящему сильное чувство, или это было просто внезапно вспыхнувшей - надолго ли? - дружбой, которая, казалось, была похоронена во мраке подземных склепов. Так, внимательно анализируя свои чувства, пытаясь подобрать определение каждому движению своей души, Алиса долго не могла заснуть. Однако в какой-то момент, в тот самый, когда она, как ей показалось, внезапно поняла то, что не высказать словами, она заснула, и сквозь ночные грёзы до её ума доходили порой невероятные, ранее недоступные её пониманию вещи и значения вещей. Утром она проснулась, как после купания в холодном озере, освящённом лунным светом, и помазанной древним елеем. Странные сравнения и ассоциации приходили к ней и много позже: за завтраком она не могла найти себе места и, углубившись в интерпретацию навеянных Морфеем образов, даже не посмотрела на стол слизеринцев, за которым Драко, отказавшийся в силу "нежелания разжиреть, как этот тупица Крэбб", рассматривал её как одно из самых блестящих своих устремлений и как бесконечную тайну, о которой звёзды молчат на протяжении веков. Так, поэтично и в то же время весьма характерно для тех, кто пытается переложить чувства на слова, порой не всегда способные выразить тончайшие нюансы первых, можно охарактеризовать состояние их обоих. Малфой весь день ходил в приятном возбуждении, словил двадцать очков у МакГонагалл за спонтанно всплывшее у него в мозгу определение трансфигурации витальных энергий, поймал - впервые - нагоняй от Снейпа за то, что по ошибке растолок кости чернорога вместо корня златоцвета и тем самым привёл свой котёл в полную негодность: пара дыр, из которых жидкость пролилась на пол в кабинете, проточив глубокие дыры в камнях, долгое время ещё клубилась вонючим серным дымом. Раскрыл рот от удивления, когда услышал, как Пэнси отказала своему очередному поклоннику, кидая пламенные взгляды в его сторону: Малфою показалось непонятным, как можно так просто отказать человеку, влюблённому в тебя без памяти. Ему сейчас всё казалось новым, неизведанным, мир как будто преобразился, вернув его в состояние символического детства, когда доверие ко всему и вся делает происходящее вокруг переживанием погружения в волшебную сказку. Наивный Малфой, в итоге, получил лёгкую затрещину от оскорблённой Паркинсон, которая проплыла мимо него со словами: "Малфой, рот бы закрыл, а то поймаешь ещё кой-чего... Ворона в рот залетит, а то и Ветрянка". Ветрянкой называли сову, которая была большая, неуклюжая и постоянно метила всё вокруг, до тех пор, пока никто не стал пользоваться её почтовыми услугами. Но и тогда эта вольная птица ухитрялась пролазить сквозь прутья школьной клетки и вольготно летать где ей вздумается, оставляя свои метины на затылках припозднившихся любовных парочек. Алиса же, сварив к великой радости Рона, который должным образом не подготовился к занятиям, превосходное зелье, отлила его ему в пузырёк, вовремя осушив взмахом руки (это коронное заклинание она переняла ещё в детстве у своего строгого дядюшки и которое тайком использовала, когда её заставляли мыть посуду без помощи магии) котёл, сделала вид, что смущена, и, вставив ремарку о том, что "ошибки бывают у всех", публично попросила прощения и незаметно подпихнула зазевавшегося приятеля к столу, на котором уже стояли пробирки с пробами других учеников. - Ты всегда такой сонный, Рон? - беззлобно спросила она у трясущегося от пережитого Уизли. - Нас едва не спалили. - Ты как это сделала? - вместо ответа спросил у неё мальчик. - Ты осушила мой котёл! Как это у тебя получилось? - Профессиональная тайна, - улыбнулась Алиса. - Да так. Три недели тренировок, и всё чики-пуки. Нас должны научить этому на третьем курсе, так что не волнуйся, у тебя тоже получится. Только смотри, не проворачивай подобного до того, пока Снейп не посмотрит в твой котёл, а то подумает ещё, что ты совсем ничего не варил! Погода стояла превосходная, и этот пустяк и прочие незамысловатые советы, которые сыпались из благожелательно настроенной Алисы на бедную голову рыжеволосого приятеля, были для неё чем-то вроде отдохновения или места практического применения всей той теории, которой она в последнее время загромоздила чердак своего мозга. Ей хотелось теперь снова, как и вчера, ощутить ту лёгкость в голове, и, озадачивая Рона своими познаниями, она и не заметила, как Пэнси Паркинсон отпустила язвительное замечание ей вслед. Рон состроил рожу Пэнси, и с её стороны также не остался без внимания. Так, обменявшись любезностями, Гриффиндор и Слизерин по прежнему оставались соперниками, не зная, что в самом сердце их гостиных мечтают те, которые дополнили друг друга как два полюса, сошедшиеся, чтобы снова разойтись - ненадолго или навсегда - было лишь вопросом времени.