Златовласка

После того, что произошло с портретом Полной Дамы, прикрывающим вход в гостиную Гриффиндора, все стали ходить чуть ли не на цыпочках. Указания МакГонагалл, прибитое заклинанием к доске объявлений перед входом в обиталище студентов факультета, возымело силу, и даже в Хогсмид теперь выбирались с опаской. Алиса, впрочем, не особо тревожилась по этому поводу, она даже сама не понимала, почему она практически не беспокоится по поводу Сириуса Блэка и мрачных легенд, окружавших эту персону. Девочка спустилась в подземелья Снейпа вечером, едва не подскользнувшись на покрытых плесенью ступеньках, и, застав преподавателя зелий за работой над каким-то очередным варевом, клубящимся в тусклом свете свечей, улыбнувшись, попросила у него "автограф" на разрешении посещать волшебную деревеньку. Снейп, поставив замысловатый росчерк, чем-то подозрительно напоминающий манеру подписи бывшего профессора ЗОТИ - Златопуста Локонса - порекомендовал Алисе не забывать о том, что вокруг замка, возможно, бродить небезопасно, особенно в вечернее время. Этот снейповский не то намёк, не то прямое указание было расценено Алисой как проницательность, столь характерная для всех деканов факультетов школы чародейства и волшебства, и она решила не отправляться сегодня на прогулку: интуиция подсказывала ей, что ничего хорошего из этого не выйдет. Впрочем, к вечеру желание нарушить собственные запреты возымело силу тем большую, чем больше она хотела увидеть Малфоя, который по слухам, расползшимся между слизеринцами, прогуливался неподалёку от внутреннего дворика со знаменитой "слизеринской" скамейкой, в последнее время проводивший время в одиночестве неподалёку от хагридовской поляны, в пролесках, на которых собирали златоглазки старшие курсы - для того, чтобы варить свои снадобья, а, быть может, и чего похуже. Алису передёрнуло при воспоминании об Оборотном Зелье, которое выворачивало принимающего его едва ли не наизнанку. Предчувствия не обманули её, и Алиса в который раз дала себе слова слушать свой внутренний голос, который не так уж часто обманывает нас. Неизвестно, чем было вызвано обострение шестого чувства - исправным ли выполнением домашнего задания у Трэлони, или просто томительным, странным и неотмирным стремлением к чему-то неведомому, тому, что Алиса на свою голову связала с персоной Малфоя, но, когда она подошла к поляне, то услышала характерный бас, могущий принадлежать одному только Грегори Гойлу: - Его опять нет. Что с ним происходит в последнее время? Ты не знаешь, Крэбб? Алиса спряталась за один из больших дубов, росших у тропки, выбегающей с поляны. - Не знаю... - Винсент Крэбб почесал в затылке, хотя, наверное, ему это не очень-то и помогло. - Он только и делает, что сидит в спальне целыми днями, а вот теперь стал пропадать ночами где-то. Даже Паркинсон про это не знает. И что с ним такое? Только Драко Малфой знал, что с ним происходит. А, если уж говорить начистоту, то совсем не знал. Он пытался разобраться со своими чувствами, только вот почему-то ему это не совсем удавалось. Его охватывали то периоды счастья и подъёма, то какая-то невероятная меланхолия, во время которой он пытался сочинять стихи - про ту, к которой, как он полагал, у него зародились глубокие и весьма интересные чувства. В блеске шумном листопадов Гаснет траурная ночь, Клавесина звук ударный Совесть прогоняет прочь. В утомительных созвучьях Скрипки грустной ночь быстра, То ли это снов певучих Неуёмная игра, То ли строй зловещей страсти, То ли стон души больной... От негаданной напасти Нет спасения, покой Тёмной гостьи в час вечерней, Приносящей с перьев снежных Песни странные, мятежных Духов гонящие прочь... Мне не в силах сон помочь... Это странное чувство, то вызыграющее в нём, как пенное вино в подогретых серебряных кубках, которые тайно приносили на вечеринки смелые слизеринцы, то гаснущее, точно закат на морском побережье, на котором он в детстве впервые ощутил всю ту боль и всю судьбу, что носил с собою до сих пор, как смятые крыла, было подобно вечернему блеску, или ровному свету свечей, или странным созвучьям старинного органа в церкви, в которую он раньше ходит с матерью... Это чувство было и ново, и столь знакомо, что его не хотелось отпускать, но хотелось пережить его с новой, большей силой, и ему казалось, что он влюбился по-настоящему, только вот признаваться он в этом не хотел. Ни самому себе, ни - упаси Слизерин - кому бы то ни было ещё, даже Пэнси. Тем более - Пэнси, ведь она, в которой страсти подобны взбегающей волне на чернеющий отвесно утёс над морем, могла не на шутку приревновать, и тогда конец бы пришёл их своеобразной, но всё же дружбе, которой Драко по-своему дорожил. *** В один из осенних дней Алиса отправилась по своему обыкновению в библиотеку, чтобы написать эссе по трансфигурации и, заодно, по истории магии, к исследованиям в области которой профессор Бинс был весьма придирчив. Неудивительно, ведь каждый преподаватель считал свой предмет самым важным, самым необходимым, а, тем более, профессор-призрак, который утомлял студентов множеством исторических фактов и дат, которые, по его представлениям, должен был знать каждый уважающий себя волшебник. Библиотеку заливали яркие лучи осеннего солнца, где-то под потолком сияли тусклым сейчас светом ненужные, но неугасающие свечи, пахло древним пергаментом и скошенной травой - Гермионе бы понравился этот запах, - исходивший неведомо откуда: то ли от охапки кленовых листьев, заботливо расставленных по небольшим вазочкам на столах для студентов, то ли от охапки роз вперемежку с луговыми травами, красовавшейся в большом сосуде прямо напротив гнездования мадам Пинс (сейчас она как никогда напоминала большого стервятника, водящего своим крючковатым носом по строкам громадной древней книги) - огромного канцелярского стола, древнего и изящно вырезанного из цельного куска могучего дуба, покрытого не пропускающим влагу лаком. Алиса, набрав большую стопку учебников в руки, вторую тащила за собой заклинанием, и стопка эта, осторожно огибая углы книжных шкафов и мебели, плыла за ней по воздуху, едва не сбив, однако, одного из первокурсников, неожиданно вынырнувшего из-за большой полки с литературой о гонениях на ведьм. Предстояла большая и кропотливая работа, и Алиса, вздохнув, смежила веки и вновь открыла их, развернув перед собой длинный свиток, нижний конец которого свесился до самого пола. Алиса решила воспользоваться не самопишущим пером, вставлявшим порой самовольно ненужные вставки и ссылки, а обычным. Это было занятием не из лёгких, однако Бинс ценил пропущенное через душу сочинение гораздо выше написанных механическим способом. Рядом с ней сидела какая-то когтевранка, неумело пытающаяся справиться с ожившей и клацающей, наподобие хагридовских учебников, книгой с цветными гравюрами, издававшими странные звуки. Книга эта перелистывалась сама собой, и не было никакой возможности с ней позаниматься. "Ведьмы и волшебники прошлых эпох. Расцвет магии в эпоху Реформации", - прочитала Алиса заглавие её сочинения. Помимо заглавия когтевранка написать не успела ничего, и Алиса, хотя тема была хорошо знакома ей, порадовалась, что до темы, обозначенной в сочинении, ей ещё предстоит прожить два курса - слишком уж не хотелось иметь дело с живыми пособиями. Слева у окна примостился какой-то черноволосый слизеринец с растрёпанной шевелюрой и немного сбитым набок галстуком, с аристократическими чертами лица и большим самопишущим пером, которому он, отвалившись на спинку стула, лениво надиктовывал что-то из висящей перед глазами большой рукописи, явно древней, украшенной изящными вензелями и заставками. Алисе показалось, что она уже где-то видела его. Пересмотрев несколько томов, Алиса пришла к выводу, что того, что она нашла, было явно мало для того, чтобы составить сочинения по требованиям профессора Бинса, а эти требования она неукоснительно соблюдала, быть может, потому, что любила историю, а, быть может, потому, что считала Бинса непререкаемым авторитетом в своей области, ради которого можно было бы даже и жить. "Стала бы я жить ради Бинса, который уже давно умер сам?" - в шутку задавалась она вопросом, когда долгими осенними вечерами коротала время за изучением очередного старинного манускрипта, захваченного для неё из библиотеки Гермионой. В итоге она приходила к выводу, что жить стоило не ради самого Бинса, а ради тех идей, которые он исповедовал: ради опыта, ради истории как таковой, ради того, чтобы творить историю самой или хотя бы просто наблюдать на её ходом, чтобы потом представить свою версию произошедшего или интерпретировать факты давно минувших дней: это увлекательное занятие могла разделить с ней только её лучшая подруга, лучшая ученица - Гермиона Грейнджер. Рон, к примеру, только поплёвывал через левое плечо при самом упоминании преподавателя истории, а Гарри всегда был чем-то занят: то квиддичем, то ЗОТИ, а то и каким-нибудь очередным приключением, которые выпадали бедняге слишком уж часто для мальчика его возраста, как считала Алиса, да и не только она. Порой она слышала разговоры преподавателей на перемене, обсуждавших Мальчика-Который-Выжил, и понимала, что она не единственная, укоренившаяся в подобном мнении. МакГонагалл часто сопереживала злоключениям своего вихрастого студента, Флитвик качал головой, говоря, что настоящие приключения он пережил, только достигнув совершеннолетия, мадам Трюк говорила, что впервые с метлы она упала в семнадцать, хотя и гордо прибавляла, что до этого не падала ни разу. Даже Люпин, который обычно был скромен и отмалчивался, заметил, что психика ребёнка не настолько крепка, чтобы переживать такое, что пережил Гарри, в столь нежном возрасте. Мадам Помфри, изредка выходившая из больничного крыла, делилась с профессором Стебль своими наблюдениями за детьми и утверждала, что, сверстники Гарри по сравнению с ним - "нежные барашки", и что Гарри Поттер "действительно, Избранный", если до сих пор не сошёл с ума. "Что же ещё ему уготовила судьба?" - изредка вставляла свои комментарии мадам Синистра, преподаватель Астрономии. Вот то, что говорили о Гарри профессора. Написав несколько абзацев, Алиса углубилась в изучение "Последствий восстаний гоблинов и троллей в конце XVIII века", и только тогда почувствовала на себе чей-то взгляд. Эту особенность она унаследовала, скорее всего, от Снейпа, или от кого-то из дальних родственников: дядя рассказывал ей о том, что многие из их рода не допускали, чтобы на них пялились, и всегда пресекали эти любопытствующие взоры метким взглядом или крепким словцом, но Алисе стало любопытно. Вздохнув для вида, она притворилась, что выронила перо, и, нагнувшись за ним, мельком осмотрела помещение. Когтевранка была явно занята: она так и не смогла открыть книгу на нужной ей странице, и теперь пыталась уговорить сделать это книгу, нашёптывая ей нежные слова (наверняка её впечатлило занятие у Хагрида). Мадам Пинс протирала от пыли старый том, и то, с каким видом она это делала, не оставляло сомнений касательно того, что она поглощена этим своим занятием целиком и полностью. А вот мальчик со Слизерина смотрел на неё вдумчивым, тяжёлым взглядом, не лишённым, надо сказать, заинтересованности; его перо без дела задумчиво покачивалось, отражая состояние мысли своего хозяина. Алиса вернулась в исходное положение, и как бы невзначай бросила взгляд на парня. Тот немедленно вернулся к своему занятию, как будто только и делал, что рассматривал скопление паутины на полке над Алисиной головой или пытался разобрать соскобленный на пергаменте изначальный текст. "Интересно, кто это такой?" - подумалось девочке. "И всё-таки, я его точно где-то видела". Парень, прокашлявшись, продолжал диктовать перу строчку за строчкой о каких-то ведьмах из Уэльса, которые ухитрились растопить котёл для алхимических опытов, проводимых втайне епископом Кентерберийским. Алиса вернулась к сочинению. Прошло ещё два часа, она уже успела написать с десяток приличных абзацев прежде, чем отправиться снова в секцию по истории, чтобы набрать ещё несколько монографий, необходимых для полноты излагаемого. Вернувшись с книгами на место, она обратила внимание, что парень уже закончил свои дела, и теперь укладывает свиток и письменные принадлежности в школьную сумку с оригинальной серебристой вышивкой, напоминающей не то змею, не то дракона, расправившего маленькие крылышки. Пока Алиса смотрела на рисунок, парень как бы невзначай спросил у неё: - Ты, случайно, не видела на полках "Оборотничества в прошлом и сегодня"? Мне сказали, что эта книга имеется на в наличии, но я так её и не нашёл. Может, просто не так смотрел? Алиса слышала об этой редкой монографии и о том, что несколько экземпляров имеются в библиотеке "Хогвартса", но, поскольку она сама интересовалась этой темой, и не нашла их, то позволила себе предположить, что книга находится не где-нибудь, а в Запретной Секции. Только вот зачем она понадобилась этому парню? - Прости, если отвлёк тебя, - продолжил мальчик, заметив рассеянно-блуждающий взгляд Алисы, - Я вижу, ты занята. Вот уж не думал, что Бинс будет обременять Гриффиндор темой восстаний магических существ. Ты не находишь, что он хочет просто вытравить из голов некоторых особо усердных учеников мысли о необходимости действий по защите прав домовых эльфов или кого бы то ни было ещё? Алиса вспыхнула. Она вспомнила, как проникновенно рассказывала ей Гермиона о притеснении маленьких обитателей большого волшебного мира, и прониклась к увлечениям Гермионы горячим сочувствием. - Вот уж кого стоило бы спросить... - начала она, но парень не дал ей закончить. - Удачи тебе в твоих поисках, - мальчик задвинул стул и вальяжно направился к двери. - Меня, кстати, Теодор Нотт зовут, - бросил он в чисто слизеринской манере.