Златовласка

До самого конца Рождества Алиса и Гермиона только и делали, что прочёсывали учебник за учебником той дисциплины, которая им обеим казалась странной, труднопостижимой и отчасти даже бессмысленной - науки Прорицания. - Кто знает, может, посреди всего этого бреда и найдётся крупица истины, - говорила Гермиона, раскрывая очередной том "Ста знаменитых пророчеств двадцатого века" на странице с изображением известной сумасшедшей колдуньи Милисенты Вильсон, сумевшей, помимо всего прочего, нагадать Альбусу Дамблдору академическую карьеру. - Даже директор ценит этот предмет, почему же не использовать эту возможность? - пожимала Алиса плечами в ответ на скептицизм Гермионы касательно прогнозов о возможной агрессии со стороны Чёрной Вдовы. - Помнишь, Трелони рассказывала нам что-то о Генрихе II, которому Нострадамус предсказал смерть на поединке с графом Монтгомери? - Что-то слышала... Ты думаешь, я так внимательно слушаю её россказни? - Только сейчас же сказала, что крупица истины у неё найтись сможет... - удивленно пробормотала Алиса, пересматривая "Хроники пророчицы". - Генрих не внял пророчеству и отправился на поединок. Ну и эта знаменитая история с щепкой, которая вонзилась ему в глаз через отверстие шлема... - А, это... - Гермиона сняла со свечи нагар. - Да, забавный случай. - Правильно Рон говорил: ты бываешь иногда великолепной и страшной, - сказала Алиса, глядя на то, как Гермиона невозмутимо, точно речь шла о том, какой пудинг - сливовый или апельсиновый - подадут завтра к столу, дарит пламя ещё паре свеч, выуженных ей из пучка запасных. - Он не думал, наверное, что от Прорицаний у меня голова пойдёт кругом, и ему придётся делать домашнюю работу в одиночку. Трелони - вот кто на самом деле и великолепна, и страшна. Подруги хихикнули. Их поиски не увенчались успехом, хотя обе просидели за книгами до середины ночи. Алиса использовала разве что пару-тройку заклинаний из древнего сборника защитных чар, обнаруженных ей в "Руководстве ищущим прибежища" Вильгельмины Вейс. Девочка наложила их - не без труда - на свою кровать, тщательно обвив колонки и ниспадающие тяжёлые складки балдахина вырвавшейся из палочки тонкой золотистой нитью, от которой во все стороны расходились лучи яркого света: эта манипуляция, как уверяла Вильгельмина, должна была противодействовать любой порче, исходящей от недруга вербальным способом. Хотя Алиса и не была уверена, что будет таким образом в безопасности, но она утешала себя тем, что на завтра они с Гермионой собирались исследовать несколько увесистых фолиантов из Запретной Секции, как раз по Защите от Тёмных Искусств. Гермиона умудрилась испросить разрешения на изучение этих книг у Люпина, которому продемонстрировала своё сочинение по болотному фонарнику - Люпину очень понравился стиль изложения материала, и он без особых препон подписал бумагу. "Препод что надо!" - довольно проговорила Гермиона, разглаживая пергамент с разрешением на коленях. Как бы странно это ни звучало, книги по защите были запрещены к прочтению без разрешения, наверное, потому, что в них подробно описывались процессы наложения тёмных чар в соответствии с любимым принципом Алисы - "кто предупреждён - тот вооружён". Алисе потребовалась вся её выдержка, чтобы дочитать, не заснув, длинную главу о трансмутации проклятий, которую Гермиона наказала ей изучить до завтрашнего дня. Ничего полезного Алиса оттуда, опять же, не выудила, но хотя бы потренировала логику и мыслительные процессы. "Мне следовало идти на Когтевран", - подумала она прежде, чем выронила книгу из рук и уснула, как убитая. Следующие несколько дней они провели в тиши библиотеки, выискивая то, что могло бы помочь им в разрешении проблемы с матерью Забини. То, что она не отступит от своего, было ясно из разговоров Алисы с Блейзом, которому она по наущению Гермионы назначила свидание на Астрономической башне. Погода стояла не самая лучшая, зато было меньше вероятности того, что кому-нибудь вздумается провести здесь вечерок в надежде выведать что-нибудь о планах Чёрной Вдовы. У Алисы скребли на душе кошки: мало того, что она переступила через себя, опошлив, как ей казалось, свиданием с Забини священность места, где Малфой впервые признался ей в своих настоящий чувствах, так ещё всё обстояло таким образом, что их разговор получился не разговором вовсе, а милой, почти любовной посиделкой. Блейз принёс с собой охапку синих роз, надушился, сыпал комплиментами, так, что Алисе даже стыдно стало. Однако она сдерживала себя и, затягивая потуже шарф, чтобы пронизывающие, сильные порывы ветра, которые едва не заглушали их голоса, не продули её до простудного состояния. - Да Мерлин с ней, Алиса, главное, что мы с тобой... - Блейз хотел, по-видимому, сказать "вместе", но какой-то шум снизу заставил обоих спрятаться за выступ колонны. По-видимому, это был шум в старом воздухопроводе башни. - Ну что мы здесь стоим? Тебя же насквозь продует! - Блейз накинул на Алису подбитый мехом плащ. - А сам-то как? - Алиса чувствовала себя неловко из-за того, что ей пришлось играть чувствами парня, видя, что тот искренен по отношению к ней. Она проклинала ту минуту, когда дала согласилась после долгих уговоров на это сомнительное соглашение с Гермионой - разговорить Блейза касательно того, что творилось в его поместье за то время, пока Блейз гостил там в первую неделю января. - Да всё так же - скучно, - протянул он. Алиса удивилась, с какой лёгкостью Забини рассказывает ей о своей семье: девочке казалось, что из слизеринца, тем более, чистокровного, выудить что-то касательно его наследственности - не такая уж простая задача. По-видимому, Блейз чаял возвращения в "Хогвартс" никак не меньше, чем сама Алиса - нового учебного года. От природы любящая учиться, она не понимала, как можно пропадать где-то сутками и прогуливать занятия, поэтому некоторые её знакомые, тот же Рон, часто казались ей тайной и загадкой. Блейз же был способен разделить её интересы, и это было единственным, что скрасило вечер, окрашенный для Алисы в меланхолические тона нечистой совести. - Гонял на метле, играл в карты с домовиком, гулял с друзьями, наведался в "Дырявый котёл", прошвырнулся по Косому переулку... Стандартная новогодняя программа. С матерью сидел... Тут Алиса навострила уши. - Да, она нудила, что, де, водиться нужно только с теми, кого она считает элитой, что я не всегда оправдываю её ожидания, что от меня ждали достижений - хотя я не пойму, каких... Иногда мне кажется, что эти потенциальные достижения превышают мои возможности, - внезапно Блейз воодушевился. - Да! Знаешь, иногда мне кажется, что я живу не так, как хотел бы жить. - А как ты хотел бы жить? - осторожно спросила Алиса. - Жить просто... Свободно... Знаешь, меня пугает это, но иногда я завидую даже тем же Уизли... Ни этикета тебе, ни церемониала, ни заучивания генеалогий, ни скучных тётушек, ни вечеров, "салонов", как их величает матушка... Ни, тем более, постоянной смены отчимов. - А твоя мама говорила что-нибудь про меня? - набралась решимости девочка и спросила Блейза прямо о том, что её интересует. - Да нет... Не так много, чтобы можно было заострить на этом внимание. Было, конечно, много увещеваний касательно "слизеринской чести" и нравоучений по поводу того, что "слеудет остерегаться вечных конкурентов", но так - ничего особенного. Хотя... - он понизил голос, - Зная свою мать, я могу сказать, что от неё можно ожидать всего, что угодно. Она всегда заливала своим бывшим мужьям таким же тихим голосом, что будет любить их до гроба. Алиса напряглась. Когда она сидела в спальне девочек, глядя на то, как Гермиона готовится ко сну, и то и дело переводя взгляд на букет синих роз, с лепестков которых медленно стекали тяжёлые капли дождя, она думала о том, как же несовершенен мир, в котором чистому чувству так часто противопоставлены древние предрассудки, и ужасалась своему цинизму, когда не находила в этом ничего ужасающего. "По-видимому, я совсем очерствела душой", - грустно заметила она, отрывая бархатно-синий лепесток от ближайшей розы и вкладывая его в книгу со стихотворением Теннисона - её любимого маггловского автора. Зачем душа болит, чужда отдохновенья, Неразлучимая с тоской, Меж тем как для всего нисходит миг забвенья, Всему даруется покой? Зачем одни лишь мы в пучине горя тонем, Одни лишь мы - венец всего, Из тьмы идя во тьму, зачем так скорбно стонем В терзаньи сердца своего? И вечно и всегда трепещут наши крылья, И нет скитаниям конца, И дух целебных снов не сгонит тень усилья С печально-бледного лица? И чужды нам слова чуть слышного завета: "В одном покое - торжество". Зачем же только мы томимся без привета, Одни лишь мы - венец всего? - Грустно лилась песнь сердца со страниц книги. Поглядев в окно, за которым хлестал ливень, на свечу, которая весела рядом с ним и казалась затерянной звездой на фоне мрака бесконечной, пустой вселенной, Алиса подумала, перебарывая подступающую к сердцу сухую грусть: "Когда-нибудь я обязательно скажу себе с уверенностью, что прожила эту жизнь не только для себя". *** Алисе снилось что-то странное, что-то, что она не могла понять. Этот сон был необычным, он резко отличался от всех тех снов, которые она привыкла видеть. Это были даже не привычные её сновидения, связанные с Малфоем или с учебным процессом, в которые она погрузилась с головой, не эфирные, возвышающие дух видения. Но что-то в неё говорило о необычайной важности, о значимости того, что ей пытались сообщить неведомые силы. Она увидела себя бредущей по коридорам Хогвартса - по подвалам Слизерина, которые вились и уходили всё глубже - к корням замка, так ей чудилось. Портьеры и гобелены как бы расступились перед ней, и ей казалось, что она просачивается сквозь стены, как профессор истории магии. Внезапно что-то заставило её остановиться. Она увидела большую, едва освещённую комнату, все стены которой были занавешены драпировками, затканными странными изображениями: она нигде раньше подобного не видела. В середине комнаты стояли четыре кресла из чистого серебра, которых покрывали расшитые мехом и золотыми нитями покрывала. Она села в одно из них. - Приветствую тебя, дочь Гриффиндора! - пророкотал голос, исходивший, казалось, из ниоткуда. - Мы рады видеть тебя в обители великих усопших прошлого! Алиса даже во сне почувствовала, что испугалась: ей было не по себе от той мысли, что её завело куда-то, где ей пришлось ощущать учащённое сердцебиение и лёгкую дрожь в коленках. Внезапно в воздухе заструились серебряные нити, соткавшиеся в причудливого вида серебряный кубок, ножку которого обвила металлическая змея с рубинами вместо глаз. Алиса отпила из кубка. Напиток показался ей слаще мёда, он оказался дурманящим, и она будто бы погрузилась в сон во сне, оказавшись на лугу, залитом лунным светом. Среди высокой травы возвышался алтарь, на котором стояла большая чаша с водой, мерцавшей в лунном свете. С четырёх сторон к середине поляны стали приближаться фигуры, закутанные в длинные плащи, с четырьмя кинжалами, волнообразные лезвия которых были направлены в сторону фиала. - Я приветствую тебя, сестра, и хочу призвать силы огня, чтобы они помогли мне в овладении тайнами высших сил! - высоким стальным голосом проговорила фигура. Ей ответил человек, идущий ему навстречу. - Я приветствую тебя, брат, и хочу призвать силы земли для того, чтобы они помогли мне овладеть тайнами высших сил! - голос был женский, мелодичный, но какой-то скорбный. - Я приветствую тебя, сестра, и хочу призвать силы воды для того, чтобы они помогли мне овладеть тайнами высших сил! - мужской голос с хрипотцой, торжественный, будто бы привыкший говорить высокие речи, прозвучал в ночной тиши. - Я приветствую тебя, брат, и хочу призвать силы воздуха для того, чтобы овладеть тайнами высших сил! - ровный и спокойный, полный сдержанного достоинства женский голос вторил всем остальным. Алиса попыталась скрыться где-нибудь, но её тело как будто бы сковало оцепенение. Ей оставалось только наблюдать за тем, как плащи двух колдунов заструились прямо рядом с ней, когда они подошли вплотную к фиалу. Волшебники погрузили магические кинжалы в воду, и на её поверхности сначала заструилась рябь, а затем вода окрасилась в ярко-багровый цвет. После того, как кинжалы были вынуты, вода словно всочилась в основание чаши. - Теперь, когда стихии вняли нашему призыву, я обращаюсь к вам и прошу совета: что нам делать с теми, кто будет наследовать землю? – спросила женщина у остальных, спрятав кинжал за пояс. - Они должны узнать от нас всё, что им полагается. В своё время, разумеется. - Холодный мужской голос прозвучал очень тихо. - Что мы оставим им, чтобы они различили знак? - Только то, что будет существовать вечно и после нас объявится в нужный момент. - Надеюсь, речь идёт не о крестражах? - ровный женский голос звучал достаточно твёрдо, чтобы это предложение было тот час же отклонено. - Разумеется, нет. Этот вариант даже не рассматривается. Эти предметы должны существовать сами по себе, жить своей собственной жизнью, не зависящей от нас, иметь душу или подобие души. К тому же они должны пробудиться сами, после нашей смерти, и к условленному времени. Они должны явить свой знак в срок, который будет установлен звёздами. Наступило молчание. Прошло минут десять, и Алиса услышала мелодичный голос, тот, который призывал силы земли. - Я предлагаю обратиться к магии стихий. Сами стихии подсказали мне это, и я весьма глупа, что не догадалась об этом самостоятельно. - Мы слушаем тебя, Пенни, - обладатель холодного голоса явно претендовал на лидерство в четвёрке. Теперь Алиса догадалась, кому принадлежали все остальные голоса. Это были отцы-основатели, те самые, что когда-то создали могущественнейшую магическую твердыню Альбиона и дали свет всей колдовской науки, собрав в своих стенах обладателей талантов и дарами первооткрывателей. Девочка ощутила невольный трепет. - Если создание крестража - преступление, то создание его подобия, наделённого свободой воли и подобием жизни - процедура хотя и непростая, но вполне уместная и к тому же не нарушающая порядка вещей. Когда стихии едины, они создают нечто вроде единства, и, хотя сами они и разнородны, но могут обладать влиянием друг на друга. Я думаю, если магия стихий найдёт прибежище, она способна дремать до условленного часа, но, когда она пробудится, то выполнит своё предназначение невзирая ни на что. Человеческие слабости останутся человеческими слабостями, но миссия стихий восторжествует над любой инертной материей, в том числе и над обособленностью человеческих сердец. Мало кто сможет противостоять совести, если он не полнейший подлец, и дружбе, если в нем есть хоть искра чего-то, что выше личных интересов. Миссия стихий будет выполнена, даже в том случае, когда всё вокруг рухнет, и эхо их будет звучать пророчеством для других, даже если те, кому мы поручим наше наследие, не справятся с возложенными на них обязанностями. - Разумно, Пенни, - сказал Салазар. - Верно! Правильно! - одобрили предложение все остальные основатели. - Тогда мы начинаем завтра, - проговорил другой мужчина, Годрик Гриффиндор. - С рассветом. Алиса проснулась. Свечи давно прогорели, и в темноте она будто бы ещё слышала голоса тех, кому английские волшебники воздавали почести всякий раз, когда их упоминали. - Что бы это могло значить? - проговорила она вслух, и, думая и гадая над сновидением, решила обратиться завтра не к кому-нибудь, а к самой госпоже Трелони. "Она специалистка, вот она пусть и растолкует", - успокоила совесть Алиса, поклявшаяся никогда не обращаться к носителям "внутреннего ока", как именовала ясновидящих знаменитая хогвартская гадалка.