Златовласка

Одно воспоминание сменилось другим. После той прощальной вечеринки Абраксас ходил сам не свой. Череда разбитных похождений прошла перед ним как недолгий дурной сон. Собственно, и вспомнить-то особо было нечего: гулянки, покрытые удушливой поволокой алкогольного смрада, сомнительные похождения, несерьёзные флирты, груые, пошлые наслаждения - всё это было как будто бы вписано в естественный ход вещей. Жизнь слизеринца была предначертана, расписана поминутно, и будущее не сулило ему ничего хорошего. В этом будущем была лишь одна девица с богатыми родственниками и знатными корнями. Её звали Дженис, её-то и прочили в жёны будущему наследнику рода Малфоев. Она была холодна, красива и несколько замкнута. Она редко посещала вечеринки, которые ненадолго, но приглушали сердечную боль парня, но если и посещала, то вопреки ожиданиям всех присутствующих веселилась там вовсю. Странно было наблюдать за этой фантасмагорией образов, которых она демонстрировала миру во всех возможных комбинациях. Она походила на машину по перемалыванию денег, заставляя тратить на себя неимоверные суммы своих почитателей, к которым Абраксас не особо-то её и ревновал. Впрочем, она сама не испытывала к нему особых чувств, разве что только в одну приснопамятную ночь, когда они разделили, наконец-таки, ложе, она призналась, что Абраксас был "тем, что надо", но после больше не сказала ни слова. Абраксас иногда выспрашивал у своих знакомых о том, что происходило в жизни той, которую он потерял навсегда, и эти вести были неутешительными. Во всяком случае, такими они представлялись для него, но тем неутешительней череда дней была для самой Нимродель - восхитительной, стройной кареглазой блондинкии с отливающими золотом волосами, с красивым греческим профилем - воплощением недосягаемого совершенства для тех, кто знал её при жизни и умел ценить настоящую, несколько старомодную и уже ушедшую в прошлое красоту. Для неё, как он узнал впоследствии из дневников, обнародованных одной её подругой, которая не умела да и не пыталась научиться искусству хранить чужие тайны, все те дни, что она провела вместе со своим мужем, были нескончаемой пыткой. Эти дни были иногда скрашены, по её признаниям, воспоминаниями о её первой настоящей любви, но и эти воспоминания на фоне всего происходящего были для неё мукой мученической, становились как будто бы ещё более томительными и жестокими по сравнению с недолгим счастьем, которое, как она писала, "выпадало на долю далеко не каждому", но "за всё приходится платить - рано или поздно". Может статься, что она выплатила всё сполна гораздо позже, когда узнала о том, что человек, наблюдать за счастьем которого было самым большим упоением её существования, оказался несчастлив вдвойне, потеряв не только возлюбленную, но и жену: Дженис скончалась при родах, не успев даже попрощаться с тем, к кому уже успела привыкнуть. Она оставила миру младенца, которого нарекли Люциусом - в память многих его славных предков. Сказать, что Абраксас переживал, значило ничего не сказать. И переживал он по большей части не из-за того, что потерял жену, которую не очень-то жаловал при жизни, а от того, что он в одночасье принял на себя роль неудачника и вживался в неё с сумрачным упорством, несмотря на увещевания друзей, которые не могли, а некоторые из врождённого высокомерия не хотели понять, что с ним происходит на самом деле. В конце-концов слизеринец сам поверил в фатум, лежащий на его судьбе, и затворился в своём поместье, не выходя в свет месяцами, а то и по полгода, редко общаясь даже с теми, кто составлял его ближайшее окружение, когда он блистал в свете утончёнными манерами и холодным, пронзающим взглядом своих опустевших глаз, в которых не читалось теперь ни страдания, ни тоски, ни каких-либо других человеческих чувств, которые могли бы быть в иное время расценены как средство расположить к себе других и тем самым поспособствовать другим постараться унять его ноющую боль, которую он и не стеснялся выказать. Теперь и Нимродель, и Абраксасу казалось, что они разлучены навек и теперь они как никогда прежде оказались неспособными приблизиться друг к другу, хотя оба втайне желали этого. Странными были годы, которых они оба провели, почти ничего не слыша друг о друге, а те слухи, что доходили до обоих, не приносили им ни удовлетворения, ни радости, ни вообще чего-нибудь того, что могло бы сблизить их хотя бы как друзей. Тем не менее Абраксас аккуратно вёл свои записи, в которых отмечал всех девушек и - позднее - женщин, которые входили в его жизнь и уходили из неё, но ни одна из них, по его словам, не могли сравниться с той, "чей поцелуй был прекрасен, как сама Смерть", как писал он в одном из своих дневников. Со временем он стал более раскрепощённым - годы взяли своё, его любвеобилие прославило его среди кругов аристократии, и многое, многое миновало с тех пор, много воды утекло и многие романы остались в прошлом, ложась мазками на самую величественную картину его затаённой драмы. Хотя Абраксас и говорил. что жизнь отплатила ему сполна за те лишения, которые он претерпел от неё в юности, что она дала ему счастье в отеческой заботе о сыне, который стал предметом его гордости, он всё же вспоминал иногда - к концу жизни всё реже - о своей "первой пташке", иногда делился этими воспоминаниями с узким кругом близких друзей и с повзрослевшим Люциусом, говоря, что "любовь к солнцу было самым большим искушением в его жизни". *** Этот матч, который вошёл в историю школы как самый грязный матч за последние два столетия (подтверждение этому факту нашли школьные любители колдовской социологии, сравнив количество пенальти за грубые нарушения правил и количество недопустимых против команды-соперника "приёмов", которыми пользовались слизеринцы, которые и приёмами-то назвать было трудно (мадам Трюк ещё долго ходила сама не своя, а МакГонагалл демонстративно не обращала внимания на всех спортсменов-слизеринцев, которые пытались отвечать на её уроках) с описаниями исходов матчей в былые времена. В итоге после месячного бойкота Минерва всё-таки сменила гнев на милость и засчитала Флинту пять баллов за старание, которое он проявил на трансфигурации: Слизерин имел привычку навёрстывать упущенные неудачи путём проявления прилежания в единственной возможной сфере - в учёбе, и достигали в этом неплохих успехов. Несмотря на свою суровость и прославленную справедливость, МакГонагалл то и дело бросала в адрес слизеринцев критические замечания не самого справедливого характера: она до сих пор не могла подавить в себе возмущения их грязной игрой. Алиса запомнила и то, как Алисия Спиннет ходила с большим синяком на лице, всплывшем на её лице после того, как Боул ударил её битой, во его словам, "перепутав её с бладжером", а Гарри пришлось заказывать себе новые прутья для "Молнии": некоторые из них были изломаны взбесившимся Малфоем. Алиса была так зла на своего приятеля, что перестала с ним общеаться и не давала ему о себе знать. Пэнси, правда, пыталась защитить его, когда Алиса пришла навестить её, но это не нашло никакого отклика в сердце гриффиндорки, которая считала частью жизненного кредо играть по правилам - в квиддиче ли, или в жизни, несмотря на то, что чаще всего жизнь такой возможности не предоставляла, и, чтобы сохранить человеческое лицо, иногда надо было идти против мнения большинства. Алиса, хотя и наблюдала, что порой её чувства и реакции находятся в гармонии с общественными течениями, всё же не позволяла себе опускаться до низости предательства или вероломства, и это успокаивало её. Свой праведный гнев она перенаправила в тренировки по Заклинаниям, и вскоре стала непревзойдённым мастером Замораживающего заклинания. Профессор Флитвик был в восторге, отсыпал в копилку Гриффиндора преизрядное количество баллов к большому разочарованию слизеринцев, которые в своём упорстве в какой-то момент почти сравняли счёт с факультетом Золотого Льва. Несколько дней после матча Алисе во сне преследовали эмоциональные комментарии Ли Джордана и гневное лицо МакГонагалл, на лице которой после победы читалась почти нескрываемая гордость, а вот дядя Алисы был, казалось несколько подавлен. Когда Алиса, заглянув к нему в кабинет после занятий и Трелони, осведомилась, в чём же дело, он ответил, немало не таясь и довольно откровенно, что устал уже считать про себя победы Гриффиндору и ловить на себе торжествующие взгляды МакГонагалл и некоторых других преподавателей, которые болели за Гриффиндор и не упускали случая подтрунить над Слизерином, для которого кубок школы по квиддичу растворялся в дымке нереализованной мечты, в который раз причём. - Да ладно, всё ещё впереди, - попыталась утешить его Алиса, и ликование её по поводу победы было смазано этим пренеприятным и неустранимым чувством сожаления по отношению к проигравшему. "Наверное, я - настоящая спортсменка", - подумала она про себя. - "Я умею проигрывать и никогда бы не куксилась, как Северус, в случае проигрыша". Но Снейп только скривился на её фразу: - Что-то всё у нас впереди. И успехи в учёбе, и спортивные достижения... Нет, дорогая, тебе никогда не понять нас, деканов. Если будешь учиться так же, как Грейнджер, то существует большая вероятность, что ты когда-нибудь сама станешь деканом Гриффиндора. Вот тогда и поймёшь, как срастаются с твоей душой души твоих подопечных, и как неотделимо наше учительское счастье от ученических побед. И поражений, как видишь, - досадливо закончил он фразу, сотворив себе из воздуха бокал содовой и растянулся на кресле, отбросив перо. Недопроверенная пачка работ второкурсников-пуффендуйцев сиротливо лежала на столе. Сделав несколько глотков, Снейп продолжил: - Знаешь, я уже привык к тому, что каждодневно на своих уроках вижу неисправимых бездарей и тупиц, как-то я даже имел вольность назвать их на первом занятии "стадом баранов"... Хотя в принципе не нахожу в этом ничего предосудительного, хотя некоторые коллеги и сказали мне, что подобные выражения неприемлемы в школе, особенно по отношению к этим... баранам. - Снейп хохотнул, икнув. - Но всё же в глубине души я надеюсь, что когда-нибудь из них выйдет хоть что-нибудь стоящее. Я свою работу люблю, как было бы хорошо, если бы зельеварение остальные полюбилитак же, как полюбила его ты... Необязательно даже иметь такое же, как у тебя, чутьё: это отчасти заслуга твоих славных предков, хотя ты тоже постаралась, молодец... Но то понимание, которое делает колдуна ближе к самому тонкому из существующих волшебных искусств, напрямую зависит от интереса изучающего к предмету. Как, впрочем, любые успехи во многом зависят от интереса и настойчивости в разыскании первооснов, коренной субстанции, истины, наконец... Ты же знаешь, что алхимики всех времён искали именно эту первооснову, из которой можно сложить, как из детского конструктора, всё, что угодно, и золото в том числе - эту фикцию, ради которой многие пожертвовали жизнью, пренебрегая главным - ты знаешь, о чём я. Единственное, в чём я уверен - это в моей компетенции. И то, что Абраксас совал свой любопытный нос куда не следует, пользуясь некоторыми преимуществами школьного законодательства, которое я считаю, мягко говоря, не самым совершенным, только укрепило меня в моих убеждениях. Веду я хорошо, главное - это взять это и переварить. Уогда ученик готов - учитель тоже готов, это я говорил всегда на протяжении всей моей преподавательской карьеры... Алиса ушла от Снейпа со смешанным чувством сожаления и гордости. На какое-то мгновение ей показалось, что когда Снейп рассуждал о своей профессии и о философском камне, она поняла то, что не понимала раньше: какие-то бездны души, скрытые под непроницаемой маской авторитарного педагога, были явлены ей в тот самый момент, когда она как никогда нуждалась в чьём-то понимании. Она, к своему удивлению, обнаружила, что без Драко, на которого она злилась уже треть неделю кряду, ей более чем одиноко, что в её существе не хватает чего-то, идущего извне, какой-то противоположной силы, которая гармонизировала бы её внутренние процессы. Никто, как она убедилась, не был способен на то, чтобы восполнить эти ресурсы так, как слизеринцы, которые, дивя своей обособленной жизнью, несмотря на то, что они были порой жестки и негибки, и на то, что их трудно было разжалобить или развести на откровенность, они обладали тончайшим искусством дипломатии и такой способностью говорить просто о сложных вещах, что тем, кто их слушал, сразу хотелось самим пережить эту драму или хотя бы быть причастными к ней, несмотря на все сложности и перипетии внутренней и внешней жизни переживших её надменных, горделивых последователей Салазара. Размышляя подобным образом, Алиса решила подождать ещё немного и проведать родовитого отпрыска, чтобы, как она иронично выразилась при Гермионе, которая двусмысленно фыркнула несколько раз, "спасти и его душу, и свою заодно".