Златовласка

- Прошу вас, мисс Снейп, подняться со мной в кабинет директора. Профессор Дамблдор желает вас видеть, - голос МакГонагалл был твёрд, но доброжелателен. Она взмахом палочки подняла в воздух несколько свитков, которые поплыли за ней по воздуху, огибая углы и стенки кабинетных шкафов, в которых профессор трансфигурации хранила бесчисленное количество своих мудрых книг. Алиса всегда мечтала узнать, что написано в них, но всегда это решение откладывалось на потом. Только Гермиона порой приносила в гостиную Гриффиндора парочку увесистых фолиантов из кабинета МакГонагалл и усердно их конспектировала, а Алисе оставалось только листать эти конспекты и удивляться тому, сколь многое декан Гриффиндора постигла за всю свою жизнь и тому, как старательно Гермиона перенимала эти познания у своей преподавательницы. - А что именно хочет услышать от меня директор? – спросила Алиса у Минервы, когда они преодолели ещё одну винтовую лестницу, ведущую в то крыло замка, где располагался директорский кабинет. - Не могу сказать вам. Однако Дамблдор был настроен довольно серьёзно, советую и вам настроиться так же. Видимо, дело не терпит отлагательств. Алиса набрала в грудь побольше воздуха и сосредоточилась на мысли о предстоящем разговоре. Поскольку она уважала Дамблдора, ей казалось, что беседа с ним прольёт достаточно света на интересующие её вопросы, которых за последнее время накопилось немало. Откуда у неё взялась эта уверенность, она не знала, однако она прекрасно помнила, какое облегчение она испытывала всякий раз, когда находилась рядом с этим удивительным человеком, то и дело демонстрировавшему миру чудеса своей проницательности. Сама аура директора, казалось, была очищена прикосновением к неземной мудрости, которую он постигал с превеликим старанием в тиши уединения, и всякий раз Алиса чувствовала преображение своей душевной природы после беседы с ним. И даже после того, как она слушала разговоры директора с преподавателями, особенно со Снейпом, чей неимоверный скептицизм давал трещину в присутствии директора, ей казалось, что она получила новые силы к жизни. В кабинете Дамблдора было прохладно: окно было распахнуто настежь, феникс Фоукс сидел на своём насесте и тихо напевал красивую мелодию, от которой у Алисы защемило сердце. Астролябии и другие серебряные приборы непонятного назначения мерно жужжали на столах и полках, и Алиса почему-то обрадовалась, что здесь ничего не изменилось с момента её последнего пребывания в кабинете директора. Оглядевшись, Алиса увидела Нотта, который сидел на дальнем от входа кресле, насупившись и погрузившись в себя, и как будто не замечал ничего, что происходит вокруг. Алиса не решилась его окликнуть, поскольку не хотела нарушать торжественную тишину, царившую в этом зачарованном месте. Спустя минуту показался Дамблдор. Он вертел в руках какой-то странный прибор, напоминающий средневековую ловушку для пальцев. Стоило ему сесть в своё кресло, как на столе появилось большое блюдо сладостей, большинство из которых составляли засахаренные лимонные дольки. - Угощайтесь, - кивнул он присутствующим, и первым засунул в рот сразу две дольки. – У нас есть ещё немного времени для размышлений, естественно, для тех, кому интересно это увлекательное занятие. Тем более, что мистер Нотт-старший ещё не пришёл. МакГонагалл, улыбнувшись, взяла один леденец и бесшумно его открыла. Вид у директора был таким располагающим, что даже строгая преподаватель трансфигурации позволила себе немного расслабиться. Алиса воздержалась, но и она наслаждалась прохладой, вдыхая тонкий аромат какого-то древнего курения – во всяком случае, ей показалось, что это курение восходит к невероятной древности, поскольку оно вызвало у Алисы самые неоднозначные ассоциации, - разлитым в воздухе наподобие фимиама в храме. - Я привела мисс Снейп, - сказала МакГонагалл после того, как директор закончил делать какие-то пометки в своём ежедневнике. - Я вижу, Минерва, вижу, - спокойно проговорил директор. – У меня к ней отдельная просьба. Вы не против немного подождать, моя юная леди? Алиса покачала головой. Ещё бы! Она готова была остаться тут навечно, созерцая бесконечную и геометрически правильную красоту движений волшебных маятников. Они как будто напоминали ей движение сфер - самое идеальное, что есть в природе, и Алисе невольно пришло на память её давнее сравнение образа жизни Когтеврана с самостоятельной жизнью платоновского космического Ума, не нуждающегося ни в чём ином, кроме созерцания самого себя. Углубившись в свои размышления, Алиса и не заметила, что дверь в кабинет отворилась. Только после того, как половицы нещадно скрипнули, она обратила внимание на крепко сбитого высокого мужчину с чёрными, точно вороново крыло, волосами и красивыми бакенбардами, окаймлявшими жёсткое лицо с выразительными, но холодными карими глазами. - Здравствуйте, директор, - холодно произнёс он на высокой ноте, и Алису передёрнуло от этого голоса: ей показалось, что она слышала подобный когда-то очень давно. Этот тон не добавил Алисе симпатию к вошедшему, тем более что ей с самого начала показалось, что этот человек не внушает доверия, несмотря на всю его внешнюю красоту. Нотта-старшего можно было сравнить с застывшим изваянием каменного льва из чёрного гранита, который, казалось, в любую минуту мог ожить, вернувшись к своей изначальной природе и атаковать совершенно неожиданно. Движения мужчины были плавны, грациозны, он буквально притягивал к себе взгляды, даже директор, казалось, смотрел на него с некоторым любопытством. - Присаживайтесь, - Дамблдор кивнул мужчине на кресло. Тот медленно сел. - Вы знаете, по какой причине я вызвал вас, - мягко начал седобородый старец. – Не то, что бы ваш сын доставлял много хлопот своим поведением, нет… Напротив, его академические успехи радуют меня. Но мне до сих пор непонятно, почему с ним случаются, если так можно выразиться… некоторые нелепости. Ваше воспитание наложило на него сильный положительный отпечаток, во всяком случае, внешний… Нотт-старший сверкнул глазами. - И тем более мне не хотелось бы, чтобы это расхождение стало для него кем-то вроде Вильяма Вильсона для героя известной новеллы… - Простите, я не совсем понимаю вас, - ещё более холодно сказал мужчина. - Проще говоря, - директор улыбнулся, сверкнув ему в ответ очками-половинками, - Иногда Нотт бедокурит, сам того не понимая. Это естественно для мальчика его возраста, однако наш завхоз, Аргус Филч, всё чаще обращается ко мне с просьбой… немного урезонить его. Вчера, например, Теодор посягнул на «душевное спокойствие», как выразился сам завхоз, его кошки, Миссис Норрис. Я уверен, что это произошло случайно, но Аргус настоял на том, чтобы увидаться с вами лицом к лицу и высказать претензии вам лично… - Не понимаю, зачем вообще устраивать этот театр? - голос Нотта подрагивал от возмущения. – Мне – говорить с завхозом? Не кажется ли это вам глупым, директор? - Мне многое кажется глупым, особенно сегодня, в наше странное время и в нашем странном мире, - спокойной ответил Дамблдор. – Но не считаться с мнением того, кто долгое время поддерживает добрые традиции и порядок в нашем учебном заведении, было бы верхом безрассудства. Аргус своё дело знает, и если он и предъявляет свои замечания, то, я думаю, он имеет для этого достаточные основания. На этих словах дверь скрипнула, и в кабинет зашёл завхоз собственной персоной. - Имею, и весьма веские! – заявил он, поглаживая кошку, которая испуганно вытаращилась на Нотта-старшего. - Вы что, ещё и подслушивали? – с нотой презрения спросил отец Теодора. - Имею на это полное право, коли уж мы собрались здесь для общего разбирательства, - ядовито отпустил Филч в его сторону. Дамблдор только слегка шевельнулся, но сдержал себя. – Между прочим, Миссис Норрис теперь боится всех и каждого! Подумать только: пнуть мою любимицу прямо в живот! Филч закатил глаза. - Да не пинал я её! – не выдержал Нотт, который до этого с опаской переводил взгляд с директора на отца. – Я споткнулся об неё, когда она выбежала из-за угла, и едва не сломал себе ногу! Отец спокойно посмотрел на Тео. - Я думаю, мы это уладим, сын. - Уладим? Что вы имеете в виду? – злобно прищурился Филч. - Я думаю, Винсент имеет в виду то, что он проведёт с Тео назидательную беседу, - сказал Дамблдор, и Алисе показалось, что в его глазах проскользнула улыбка. - Если все и каждый будет покушаться на жизнь моей драгоценной, не знаю… - Успокойтесь, Аргус, - мягко сказал директор. – Я уверен, что Миссис Норрис в замке никто и ничто не угрожает. Филч хотел сказать что-то ещё, но Нотт-старший так посмотрел на Филча, что тот только вздрогнул и отшатнулся. - И я думаю, что нашу дискуссию на этом можно спокойно завершить, - Дамблдор был самой безмятежностью. Разговор был, по-видимому, выгоден для обеих сторон. Винсент Нотт резко встал и, едва кивнув директору, развернулся на каблуках зеркально начищенных туфель к выходу. Внезапно его взгляд упал на Алису, которую он до этого момента не замечал, как наверняка не желал замечать профессор МакГонагалл. Увидев девочку, Нотт-старший вздрогнул, едва сдержав себя. В его взгляде проскользнуло что-то такое, от чего Алисе стало не по себе. Однако отец Тео быстро взял себя в руки и только криво улыбнулся МакГонагалл. - До встречи. Всего вам хорошего! – сказал он и, бросив ещё один холодный, но заинтересованный взгляд на девочку, шагнул за дверь. - Ничто не угрожает, - буркнул про себя Филч, дождавшись, пока стихнул шаги бывшего Пожирателя. – Этому сложно поверить. - Я лично за этим прослежу, - успокоил его Дамблдор. – Не желаете ли лимонных долек, Аргус? Филч буркнул что-то неразборчивое и, бросив косой взгляд на Алису и на МакГонагалл, скрылся вместе с Миссис Норрис за дверью. - Эх, молодость! – улыбнулся Дамблдор, весело посмотрев на Алису. – Чего только не знавала моя, а я до сих пор никак с ней не расстанусь… Простите, Минерва, что заставил вас подождать. Спасибо вам за то, что вы привели ко мне мисс Снейп. Мне хотелось бы поговорить с ней наедине… *** - Кто это девочка? – спросил Нотт у сына, когда они шли по каменным лестницам Хогвартса к кабинету МакГонагалл, с помощью камина которого Винсент собирался отправиться обратно в своё поместье. – Та, которая сейчас была в кабинете Дамблдора? Голос Нотта-старшего был немного глуховат, как будто он разговаривал не с сыном, а с каким-то своим отдалённым воспоминанием. - А, эта… - Нотт улыбнулся. – Это – Алиса Снейп, племянница нашего зельевара. Абсолютно чистокровная. - Добавил он, с опаской следя за реакцией отца. - Племянница Снейпа? – лицо Винсента вытянулось от удивления. - Да, а что тут такого? – Нотту-младшему показалась непонятной реакция отца. - Да нет, ничего особенного… - так же задумчиво ответил ему отец. – Не знаешь, случаем, как зовут её родителей? - Кажется, Найла и Рождер Снейп, - покопавшись в памяти, ответил Тео. – Говорят, Найла при жизни была неплохой певицей, видимо, этот талант передался и Алисе. - Давно ты её знаешь? – придав тону беспристрастность, спросил Винсент. - С первого курса, - пожал плечами Тео. – С тех пор, как приехал сюда учиться. - Понятно, - ответил отец голосом, который исключал сомнения касательно того, что этот разговор не стоит продолжать. Теодор задумчиво рассматривал рисунок на каменных плитах пола вплоть до самого кабинета декана Гриффиндора. Он силился и никак не мог понять, чем Алиса сумела привлечь внимание его обычно равнодушного ко всему на свете отца. - И не вздумай больше ничего такого вытворить, - грозно глядя на сына, говорил Нотт-старший сыну. – Не то заберу тебя из школы, только тебя тут и видели! Тео смотрел на отца со смесью страха и стыда. Отпустило его только после того, как Винсент скрылся в языках зелёного каминного пламени. *** Винсент сидел на роскошном, покрытом шкурами кресле в великолепной библиотеке, потягивая древний напиток из подвалов своего родового гнезда. Видение, которое застилало его взор, никак не хотело пропадать, и он то и дело рассеянно проводил рукой перед глазами, чтобы хотя бы на время от него избавиться. Винсент вспомнил, как в последний год обучения в Хогвартсе он получил последнее прощальное письмо от девушки, к которой долгое время питал сильную привязанность, которая одна была способна растопить его презрение к человечеству. «Дорогой Винсент! Я всеми силами души стремилась к тому, чтобы быть с тобой вечно, впитывать твою мудрость, читать твоими глазами… Для меня бесконечно необходимой была потребность находиться рядом с тобой. Ты открыл мне такие тайны, о которых я раньше и не догадывалась. Ты показал мне то прекрасное, к чему я стремилась втайне от себя и так до конца и не смогла приблизиться сама. Ты не представляешь, насколько ты важен для меня, и более всего на свете я хотела бы, чтобы ты был счастлив. Но меня угнетает одно обстоятельство: ты желаешь видеть меня в качестве своей возлюбленной, а затем – и жены. Ты сам клятвенно уверял меня в верности, и, думаю, этого прекрасного дня я не забуду никогда в жизни. Но ты заставляешь меня страдать, когда ставишь передо мной выбор в условиях сложившихся обстоятельств. Я не могу принадлежать тебе безраздельно, как ты того хочешь. Более того: я не властна сама над собой, над своим сердцем, а, как показывают последние несколько ночей – и над своими помыслами тоже. Я вся дрожу, выводя эти строки. Я пишу их при свете догорающей свечи: она будто бы символизирует надежду на океан жизни необусловленной, которую ты так настойчиво мне предлагаешь. Но могу ли я, не имея того, что тебе нужно, дать что-то тебе взамен? Неискренность в этом отношении была бы губительной для нас обоих, и я молю небеса, чтобы они спослали нам обоим мудрость и понимание друг друга. Я не могу оставаться при тебе. Мне нравится твой характер, твой стиль жизни, всё то, что составляло прелесть безмятежных деньков нашего существования в школе. Но сердцу не прикажешь, и наш последний разговор только развеял мои последние сомнения. Я люблю Роджера, и вряд ли что-то внешнее может изменить моё решение. Я не извиняюсь перед тобой, поскольку надеюсь на понимание. Лучшего друга, чем ты, у меня в этой жизни не было и, думаю, не будет. Искренне, Найла». Первая встреча с Найлой была подобна встрече с чем-то, что мы ждём все свои подростковые годы, которые до подобного момента наполнены надеждой на что-то лучшее, выссшее, но непостижимо далёкое, как рай ушедшего детства.Винсет ловил намёки на эту встречу в закатных тучах, в игре лучей на глади Большого Озера, в лунных лучах, сквозиших в витражах замка, когда он, наедине со своими фантазиями, прогуливался в одиночестве по ночным коридорам. Его жизнь не имела смысла - во всяком случае, до определённой поры. Он искал что-то, какой-то большой и чистой любви, и никак не мог найти. Но любовь сама нашла Винсента. Она появилась перед ним в наряде из безмятежно-голубого атласа, на одной из вечеринок, поражающей своим разгулом. Кто-то из слизеринцев верно заметил, что по стилю подобное празднество напоминало, скорее, оргию эпохи Возрождения, чем светский салон, а некоторые даже гордились этим причастием к пороку, которой принял здесь самые замысловатые формы. Найла – так звали эту гриффиндорку, пользующуюся популярностью с тех самых пор, как она приняла участие в некоторых постановках профессора Флитвика, явилась среди исчадий и испарений запретного времяпрепровождения точно ангел света. Она была словно строгий идеал, который снизошёл в толпу людей, чьё желание состояло только в одном: как можно раньше отведать всех сомнительных наслаждений, которых жизнь щедрой рукой отмеривала склонных к распущенности лицам. Среди общего веселья и плоских шуток спетая Найлой оперная партия поразила своей чистотой и глубиной, и многие, даже те, кто не был ценителем вокального искусства, молчаливо переглядывались, с уважением глядя на ту, что принесла им искру божественного огня. Винсент подошёл к Найле, старательно скрывая смущение, когда девочка уже собиралась уходить. Сначала он хотел поразить её искусством иллюзии и тех сложных превращений, которое он освоил быстрее остальных, но, приблизившись к этой девушке, он испытал что-то вроде благоговения, и задуманные им слова канули в лету, как после того, как она пропела первые такты своей партии. Истинно сказано, что там, где кончаются слова, начинается музыка. Найла казалось Винсенту воплощённой музыкой, и мальчик не знал, как заговорить с ней. Найла же оставалась спокойной, точно её не тяготило общество онемевшего, красного как рак слизеринца, который, по-видимому, потерял дар речи и совсем не умел правильно обращаться с дамами. Любая другая девушка подумала бы то же, но Винсент знал, что умел, более того, он мог добиться от любого другого того, чего он захочет, но в присутствии Найлы ему расхотелось использовать все те штучки, которые ему привило окружение, из которого он происходил. В какую-то секунду он понял, что вести себя как можно естественнее было бы самым правильным решением. - Ты сегодня очень хорошо спела, - его улыбка, как показалось ему, была несколько сдержанной по сравнению с теми чувствами, что взыграли в нём. – Приходи к нам ещё! - Пригласите – с удовольствием спою и ещё раз, - просто ответила девочка. - Возьми вот это, - Винсент и не заметил, как его рука сама собой потянулась к карману и вытащила и него самое дорогое сокровище мальчика – небольшую камею с изображением грифона. Камея эта принадлежала его бабушке, и долгое время он носил её с собой, веря, что она оберегает его от всех неприятностей. Теперь его душа сама продиктовала, что делать со святыней: он понял, что есть то, что нуждается в поддержке гораздо больше, чем он сам. - Нет, спасибо, - ответила Найла, глядя на камею. – Я не могу её принять. - Ты обидишь меня, если не примешь подарок, - посмотрев девочке прямо в глаза, ответил Винсент. Ему показалось, что его взгляд стал твёрже, а в нём самом значительно прибавилось уверенности в себе. Найла звонко рассмеялась, однако сразу посерьезнела. - Спасибо. Возьму только потому, что не привыкла обижать. Винсент улыбнулся. Ему было приятно, что Найла приняла драгоценность, и он приятно удивился, почувствовав то, насколько она непосредственна. Ему, привыкшему иметь дело с условностями в обращении, простота казалась непостижимой и далёкой от него, как Китай. - Пусть она тебе принесёт удачу. Не хотела бы ты прогуляться со мной завтра? - Подумаю, - негромко ответила Найла. – Я ничего не имею против, только слишком уж много нам задают. Но всё равно - спасибо за приглашение! Они помолчали с полминуты. - Ну, я тогда пойду, - кивнула Найла в сторону коридора, выводившего к лестницам на верхние этажи. - Да, конечно, - встрепенулся задумавшийся Винсент, который до этого рассматривал пряди её прекрасных золотых волос. – Я тоже пойду. Улыбнувшись на прощание, Найла завернула за угол. Винсент целую ночь не мог заснуть, перебирая в уме короткие, но необычайно яркие впечатления от первой встречи с той, что в будущем стала его грустью и радостью, и самым дорогим, что было у него в жизни. И он радовался, как маленький ребёнок, тому, что завтра они увидятся вновь. Найла Гринс, талантливая певица, покорившая своим голосом всех, кто обитал в замке, на долгие шесть лет своего обучения, заставила Винсента страдать и мучиться сомнениями касательно того пути, который он выбрал для себя. Его знакомство с Томом Реддлом, заразившим его своими идеями настолько, что Винсент перестал воспринимать что-либо иное, поняв, какие безграничные возможности раскрываются перед подлинным исследователем Тёмных Искусств, казалось, ограничило его интересы изучением древностей и высших разделов магии, так что всё остальное перестало его интересовать. И только одно смогло растопить его холодное сердце: это дружба с той, кого он ценил не меньше, чем свои честолюбивые устремления. Воспоминания Нотта перенесли его на берег Большого Озера, где он и Найла сидели, перебирая букеты горицвета, необходимых для занятий травологией. Солнечные цветки этого удивительного растения как будто бы сияли ответным блеском солнечному диску, щедро изливающему свои лучи на землю в один из чудесных майских дней. Сидя в прохладной комнате, Винсент точно снова ощутил благодатное тепло, заливающее всё вокруг, как будто бы снова услышал жужжание насекомых, плеск тёплых вод озера и дальнее пение русалок. - Горицвет иначе называют Адонисом, - сказала Найла, рассматривая венчик растения. – Афродита долго оплакивала своего возлюбленного, убитого на охоте. - Адониса? – переспросил Винсент, отвлекшись от созерцания далёких от мифологии вещей. - Да. Из его крови возникли розы, а из слёз Афродиты – анемоны. Винсенту на мгновение показалось, что тёплый живительный луч снизошёл в его мятежную душу, поглощённую исследованиями запретных разделов магии, и высветил в ней то, что он уже и не надеялся увидеть. - Афродита прятала Адониса в салате, - грустно рассмеялась Найла. – Не каждому хочется, чтобы его любимого человека навсегда поглотил Аид, и она долго просила Персефону вернуть его, хотя бы в виде цветка. - Грустно… Жаль, что нам не дана вечная жизнь, - проговорил Винсент, вспоминая недавнюю восторженную речь Тома Реддла, который нашёл в библиотечных книгах какой-то очередной способ продлить физическое существование человека. - Ты бы устал от неё, - сказала Найла. – Устал бы от бесчисленных веков жизни. Просто умер бы от скуки. Винсент досадно подёрнулся. Ему не хотелось, чтобы идеи его кумира были развенчаны его приятельницей так скоро и так просто. - Не будем об этом, - сказал он. – Лучше спой мне что-нибудь. Найла улыбнулась и запела грустную партию Анны Болейн из одноимённой оперы Доницетти, и эта мелодия как никакая другая выражала её состояние души. В последнее время Найла чувствовала себя не очень хорошо, и связано это было с тем, что она никак не могла разобраться с велениями собственного сердца. «Сколько раз ошибалось моё сердце, но так и не узнало своей судьбы», - вспомнили Винсенту слова другой оперы, отрывки из которой Найла недавно с большим успехом исполняла в гостиной Слизерина. Необычайному таланту девушки нашлось применение везде, её искусство было как раз тем случаем, когда оно примиряло, казалось бы, непримиримые противоречия и связывало всех жителей замка в духовном единстве. Винсент, несмотря на юные годы, хорошо понимал человеческую природу, и ему не составило труда прочитать в глазах возлюбленной то, что приводило в смятение её душу. И ему было необыкновенно грустно от того, что Найла в последнее время всё больше отдалялась от него, рассматривая его не более, чем друга, душевно же она сблизилась с тем, с кем Найла, вопреки воле и надеждам Винсента, общалась вот уже три года – те, которые Нотт преданно провёл подле неё. Одно воспоминание сменилось другим. Вскоре Нотт увидел себя опрятным молодым человеком в одном из кабинетов Министерства, по соседству с кабинетом Люциуса Малфоя. С этим видным аристократическим отпрыском он за последний год крепко сдружился. Оба ценили независимость, свободу, у обоих было достаточно средств, чтобы расширять сферы своего влияния, но, главное, что связывало их, была преданность Тому Реддлу, который, хоть и пропал на какое-то время с авансцены жизни, путешествуя по миру в поисках новых знаний, посеял в их душах семена, давшие крепкие корни. Найла уже больше не общалась с Винсенту. Даже больше: они совсем перестали видеться. Винсент мельком заметил её только один раз – на чемпионате по квиддичу, и, хотя ему часто хотелось нагрянуть в гости к Северусу Снейпу, который в это время работал над своей первой учёной диссертацией, что-то удерживало его. Со Снейпом они никогда не были дружны: им просто нечем было обменяться. Целью посещения, которую ставил себе Нотт каждые выходные, было только одной - желание расспросить зельевара о Найле, а, быть может, если представится тому случай, увидеть её снова вблизи, хотя бы и связанной узами брака с Рождером Снейпом. Брата Северуса Винсент в глубине души считал своим главным соперником, хотя не подавал тому виду и никакого соперничества с Рождером Снейпом не имел. Но в Литтл-Уингинг он так и не приехал. В глубине души его терзала раздвоенность: он одновременно и не хотел больше видеть ту, что, как он говорил Люциусу, «променяла его на пустого обывателя», и страстно желал этой встречи. И вся его жизнь сосредоточилась по выходу из школы на балансировке этой дилеммы. Люциус поддерживал Винсента как мог, однако и ему, в конце-концов, надоело постоянно выслушивать излияния приятеля, и Винсент окончательно замкнулся в себе. С годами это чувство если не поутихло, то давало о себе знать не так болезненно, и дремало где-то под спудом душевных наслоений. Иногда Винсенту казалось, что он уже окончательно забыл про Найлу, переключившись на других девушек, которых притягивала к нему его неизменная уверенность в себе, его блестящие достижения, его красота и сопутствующий ему успех. Но то, первое чувство, прорывалось наружу всякий раз не вовремя, когда удовлетворённость жизнью накрывала Винсента почти полностью и на короткое время заставляла забыть долгие годы душевных мук. Когда Нотт узнал о смерти Найлы, ему стало дурно. Едва сумев собрать остатки рассудительности, он сумел провести расследование таким образом, что выясненные им факты о кончине молодой пары не оставляли сомнения, что их убийцей руководил даже не трезвый расчёт, а простое стремление удовлетворить свою болезненную жестокость. Более же всего Винсента терзала то, что этим убийцей оказался тот, кто был сначала кумиром его юности, а затем – его личным авторитетом и вождём. Внутреннее он всегда готовился к подобному исходу событий, но сдерживал себя и до последнего надеялся, что худшего не произойдёт. В какие-то моменты он уже хотел окончательно отойти от Тёмного Лорда и его клики, но данные в юности обещания крепки, а те обеты, которые Волан-де-Морт заставлял своих последователей приносить, были сильнее вех связей, которые когда-либо пронизывали жизнь. И Винсент терпел, скрепя зубами. Когда же Тёмный Лорд странным образом погиб после столкновения с Поттерами, Винсент испытал странное облегчение, как если бы он самолично отомстил за смерть любимой. Возможно, это чувство во многом поспособствовало тому, с какой лёгкостью он, как и Люциус Малфой, сумел освободиться от ответственности за свои далеко не всегда похвальные деяния, совершённые им в составе Пожирателей. Но шрам невосполнимой потери терзал его почище любого дементора Азкабана. А теперь ещё эта девчонка…. У него в груди всё перевернулось, когда он её увидел. Сначала ему показалось, что он видит привидение: настолько эта Алиса оказалась похожей на мать. Он сразу понял, чей дочерью является Алиса: длинные, по-сказочному золотистые волосы совершенно особого оттенка ей могла передать только одна женщина, а красивые лазурные глаза, чуть раскосые, говорили сами за себя. Похожие глаза в прежние времена вызывали в нём только ненависть и чувство соперничества, и, несомненно, что именно Роджер Снейп наделил ими свою дочь. В Винсенте взыграло сразу несколько сильных чувств, и первым из них была бесконечная нежность, смешанная с невыразимой печалью – это ощущение можно было сравнить с впечатлениями от той арии, которую Найла когда-то спела ему на берегах Большого Озера в зарослях горицвета. Ему снова захотелось стать шестнадцатилетним мальчишкой, который бродит с ней по лужайкам и бросает в воду плоские камешки… Когда Винсент понял, что видит вовсе не привидение, а живую девочку, он почувствовал странное состояние, близкое к тяжёлой степени ипохондрии. Он и подумать не мог, что у Найлы могла быть дочь. На него давило не столько сознание того, что Найла выносила ребёнка не от него, сколько то, что отцом этой золотоволосой малышки был Роджер Снейп. Но то, что случилось, то случилось, и факт того, что в мире присутствует живое напоминание о лучших днях его юности, несколько скрасило это неприятное чувство. Поразмышляв над этим, он и вовсе успокоился, если не обрадовался: знать, что вместе с его сыном учится по крайней мере внешняя копия его возлюбленной, было отрадно. Внезапно сердце заболело ещё сильнее. Чтобы притупить боль, Винсент отхлебнул ещё один большой глоток горячительного и глубоко вздохнул. Решение пришло почти сразу. Из всех возможных вариантов оно было бы самым верным, Винсент понял это на интуитивном уровне, даже не разбирая остальных. Тео просто необходимо остаться с Алисой. Мальчишка и сам расцвёл, когда Винсент спросил его о том, как зовут девчушку. Видимо, они хорошо ладили, если он даже знает его родителей. А видеть перед собой хотя бы подобие той, чью красоту он навсегда потерял, и чья жизнь была пульсом рассвета его жизни, было бы Нотту-старшему лучшей наградой за память о лучшей любви, которую он пронёс через всю жизнь. Пусть хотя бы его сын будет счастливее него самого.