Грядущее.

— Тьма... «Мне снова больно. Как тогда, когда он пришел ко мне. Я снова изранен — и из глубоких красных порезов в космическую тьму стекает, капля за каплей, моя горячая кровь...» — Тьма... «Я умер — и меня нет. Меня не стало и теперь меня забирает к себе Ад... Ты... Ты всегда приходишь за мной. Моё тело изранено, а душа — разорвана на куски. Я твой, Тьма. Можешь забирать меня. Ведь я умер — и от меня совсем ничего не осталось...» — Тьма... «Я совершил много зла. И мне нет прощения. Ни потерянная невинность, ни моя изломанная душа не могут оправдать той боли, которую я принёс в этот мир. Я ничего не могу с собой поделать... Мне жаль — но я продолжаю. Продолжаю... Потому, что в моём мире больше нет ничего кроме... Него...» (Я... Я хочу... Я хочу тебя!) «Тут очень холодно... Так холодно было и тогда, той самой ночью... Когда...» (...Леденелые взгляды умерших, развешенных на деревьях и шелест листвы...) «Я один. Я совсем один. Он не захотел меня. И... И никогда не хотел.» (...Дует тяжелый ветер и последние облачка смрадной гари растворяются в вездесущей, всеобъемлющей Тьме...) (Ты сам... Ты сам для меня... Моё Величество...) «Ему не нужна моя душа. Ему не нужен я... Я — ничтожество. Как же глупо... Глупо было верить, будто я чего-то стою? Оборванец из деревни с перечёркнутым, изорванным в клочья прошлым... Глупый и вечно смеющийся, такой ничтожный со стороны... Наверное, я с самого первого дня внушал ему отвращение...» (Клод! - Да. - Ты тоже должен смеяться!) (...ему здесь самое место...) «Они видели... Они все видели, какой я...» (Лица людей на балу, наполненные отвращением, спрятанным за натянутыми, фальшивыми улыбками.) «...Все видели... Что я ничтожество... Что я...» Какой-то звук пронзил Тьму. Словно горн, гулко зазвеневший вдали, он пролетел сквозь пространство и разорвал неприступную пустоту, заставив ту съёжится, лишиться своего грозного шика. Тьма стала просто тьмой... Потому что звук подарил ей жизнь. «Он убил меня... Убил потому, что я был ему так отвратителен... Я уверен — он давно этого хотел...» «Очень... Давно...» (Сиэль Фантомхайв! Теперь ты станешь моим!) «Какой же я дурак... Как мог такой смешной оборванец, как я, претендовать на такого благородного и чистого мальчика, как Сиэль Фантомхайв? Как смел я протянуть к нему руку? Как позволил себе возжелать его? Я...» (Ты запятнал мою честь.) «Я стою лишь того, чтобы принадлежать ему... Впрочем, я слишком порочен и грязен даже для этого...» И снова — гулкий звон, снова дрогнувшая тьма. Впрочем, тьма ли? Это место, осенённое сиянием алой луны, поросшее высокими деревьями, похожими на хищных пауков, утопающих в своих ловчих сетях, больше не было Тьмой. (На гербе нашей семьи изображен паук. По этому мы не убиваем их.) «Где я? Он убил меня — и меня забирает к себе ад? Я готов. Мне не для чего оставаться в том мире. Я... Я хочу умереть...» — Я хочу умереть... — Прошептал надломанный голос. — Тьма... Забери меня. Забери меня! Прими меня... В свои... Объятья... Мальчик шел по сухой траве, высокой и плоской, похожей на растущие из земли кинжалы. Острые травинки, впиваясь в его ступни и лодыжки, оставляли в них тонкие порезы, из которых на землю тут же начинали течь тонкие алые струйки крови... (Не оставляй меня одного!) Мальчик шел, а беспощадная трава терзала его. Вокруг становилось всё холоднее... Ребёнок вдруг остановился и посмотрел на чернильное небо, с которого на него пялилась неживая луна, обрамлённая золотой россыпью звёзд. На больших, пронзительно-голубых глазах мальчика блестели в её кровавом свете горячие слёзы... «Забери меня...» Но Тьма молчала. Лишь луна, казалось, подмигнула этой слабой мысли. Тело мальчика мелко подрагивало — от рыданий, от холода... От невыносимой ноши, возложенной на хрупкие плечи его безумным прошлым... «Так тихо... Я один... Совершенно один...» (… «Нет!» …) — Скажи хоть что-то... — Слезливо проговорил мальчик, опустившись на колени. — Сломай тишину... Помоги... Помоги мне... «Хотя бы звук! Пусть он прозвучит, пусть порвёт в клочья этот надоедливый ветер! Я хочу, чтобы она звучала, я хочу, что бы что-то звучало! Звучи! Помоги мне!» — Проносилось в его голове. — Помоги! — Закричал ребёнок и из его глаз на землю посыпались слёзы. — Я хочу умереть! Я хочу... Хочу, чтобы ничего не было! Хочу, чтобы (от меня) совсем ничего не осталось! Я... — Ребёнок закашлялся и, тяжело дыша, опёрся руками о землю. Вдруг снова донёсся тот самый звук и с неба на землю полились тяжелые, алые капли... «Кровь. Это кровь...» (За тобой пришла смееерть!) «Это моя кровь. Это я сейчас умираю и со мной умирает моё небо.» — Слабо подумал мальчик и лёг на землю. Холод пробирал до мозга костей, лишь капли были горячими, словно поцелуи. Невдалеке зазвучал плеск воды и он показался мальчику погребальным. «В моём сердце — тьма. В моём разуме — тьма. В моей душе — ...» — А знаешь ли ты сам, что в ней? — Вдруг раздался голос. — Душа человека — сокровище столь невероятное, что даже ему самому не дано любоваться всей его изысканностью. Лишь избранные, прошедшие сквозь саму Вечность, могут позволить себе взглянуть на него. «Он... Говорит со мной!» «Он послушал меня! Он разогнал пустоту!» Тело страшно болело, израненные ноги отказывались двигаться. Красные от льющего с неба дождя волосы прилипали к лицу. Ребёнок аккуратно поднялся на руках, которые тут же отозвались невыносимой болью. — Подними голову, дитя... — Прошептал всё тот же потусторонний шепот. — Позволь мне взглянуть в твоё лицо... Позволь же мне посмотреть в глаза человека, который страдает так сильно, что не хочет больше жить. Они, должно быть... Прекрасны. «О чём это он? Мои... Глаза?» Мальчик с трудом поднял голову и посмотрел туда, откуда доносился голос. Он обнаружил, что упал практически на берегу озера, такого огромного, что отсюда не было видно другого берега. В сиянии луны оно было похоже на огромную лужу крови. У берега, поросшего высокими, седыми, как показалось мальчику, деревьями, под одним из них сидел высокий худой старик, одетый в просторную бедняцкую одежду. У него были глубокие сиреневые глаза, сеть морщинок на скуластом лице, а в руке он сжимал изящную узловатую удочку, от которой к воде спускалась тончайшая нить серебристого свечения. — Кк... Кто... Кто вы? — Я — величайшая тьма. — Сказал старик и глаза его на мгновение блеснули. — Это место, эта трава, это небо и озеро — это всё я... Каждая травинка, каждый листик и каждая капелька колышутся в том же ритме, в каком танцует моя душа... «Танцует его душа? О... Что он имеет ввиду?» — У тебя прекрасные глаза. — Продолжил тем временем сидящий под деревом. — Знаешь, по древней легенде, в глазах человека отражается его душа. Какая... Какая же должна быть душа у человека, — с удивлением проговорил старик, — чтобы наполнить его глаза столь искренним, столь чистым сиянием? «Моя душа... Прекрасна? Но... Но...» — Ты врешь! — Резко выкрикнул мальчик и снова упал на землю. — Ты... Врешь... — Уже шепотом проговорил он. — Такая душа, как у меня... Порочная... Тёмная... Наивная... Душа человека, способного полюбить простого дворецкого. — Проговорил ребёнок и из глаз его ручьями потекли слёзы. — Она... Отвратительна. Отвратительна. Она отвратительна! — Снова крикнул он. Старик удивлённо смотрел на корчащегося на земле мальчишку. В фиолетовых глазах отражалось неподдельное сочувствие. Посмотрев так несколько секунд, пожилой мужчина вынул удочку из озера и неспешно поднялся на ноги. «Отвратительна...» — Проносилось в голове у мальчика. Лишь одно слово, как будто какое-то заклинание. Много-много раз, в такт ударам сердца. — Если человека много раз назвать обезьяной. — Сказал поднявшийся уже рыболов и побрёл по направлению к мальчику. Его шаги смешивались в шумом кровавой капели и водяным плеском. — Будет ли он считать себя ею? Многие говорят что да. Ведь ложь, высказанная много раз в мире людей становится правдой. Но вот курьёз — сколько раз надо назвать обезьяну человеком, чтобы та поверила, что она и вправду человек? — Старик сухо засмеялся. Он подошел совсем близко и его высокий силуэт укрыл мальчика от сияния кровавой луны. «Что? О чём это он?» — Сколько хорошего человека не убеждай, что он хороший — всё равно будет отрицать, такова уж человеческая природа, поверь мне, мальчик... — Старик как-то странно усмехнулся. — Но стоит ему несколько раз сказать, что он плохой и он поверит, как миленький сдастся на растерзание куртизанки-молвы... А она такая, ей палец в рот не клади, растерзает и растратит, оставляя на земле лишь тлеющую оболочку... Разве я не прав? «При чём тут куртизанка? Какая оболочка? О чём он вообще?» Старик печально посмотрел на мальчика. На его лице была написано крайнее изумление, а так же жалось, с какой маленький мальчик смотрит на умирающего котёнка. Рыболов аккуратно положил на землю удочку и вдруг его глаза вместо фиолетовых стали синими. А потом пожилой человек весь начал меняться. — Ты обожженный ребёнок. — Сказал он. — Ты забыл, что такое слышать и даже и никогда не знал, что такое слушать. Ты видишь лишь то, что перед тобой, всё остальное для тебя — тени, недоступные и в то же время такие желанные. — Глаза рыболова вновь сочувственно блеснули. — Глупо, от рождения владея лишь одним языком, стараться работать переводчиком текстов, как бы тебе это не нравилось. Нет смысла рисовать пейзаж, если у тебя лишь одна кисть, да и той ты владеешь скверно, сам, наверное, понимаешь. Хотя нет — не понимаешь, и это самое печальное... Совсем... — Старая одежда спала, как облупившаяся змеиная чешуя. Теперь на старике была багровая мантия, обитая золотом и вычурная, словно сплетённая из золотых и серебряных ниток, корона. «О чём он? Я... Я не понимаю, что ему от меня надо. Чего он хочет?» — Совсем не понимаешь. — Повторил старик. — Ты действительно напоминаешь мне животное. Живешь лишь низменными инстинктами, никогда не задумываешься о последствиях своих поступков, никого не уважаешь и при этом всех боишься... Но, что куда важнее, ты принимаешь свою жестокость и свою тьму такими, какими они есть, признаешь свою порочность, хотя и стыдишься её и ненавидишь себя за то, к чему она тебя приводит... И где-то там, внутри тебя есть место и для светлых чувств. Именно по этому... — Старик на мгновение замолчал, поднимая брошенную в траву удочку. — Именно по этому ты не в Аду, а здесь. (В аду?) — О... О чём ты? — Мальчик снова поднялся и снова захныкал от режущей боли. — Я не знаю, как тут очутился. Я помню... Помню. Как меня убили... Помню, как я был... Был... Был Сиэлем Фантомхайвом... Им быть... Это было так хорошо... — Прошептал парень, рассматривая растресканую землю перед собой. — Как будто... Как будто ты всем нужен. Я был нужен Клоду, нужен Себастьяну... Всем и каждому... — Посмотри на меня. — Вдруг сказал старик и в его голосе на мгновение проступил странный холодок. — Посмотри на меня, израненный мальчик, что говорит о своей ничтожности и беспомощности, но без страха смотрит в лицо тьме и без единого писка проходит сквозь поле острой, как лезвие, травы. Я хочу увидеть тебя настоящего, и я хочу, чтобы ты увидел меня настоящего! Это правило, которое должно исполняться, если король и его гость хотят оказать честь друг другу! Посмотри мне в глаза! «Король? Он... Что?» Мальчик поднял глаза. И обомлел. Бархат и корона. Сухое,морщинистое лицо рыбака стало благородным и гладким. Вместо клочьев седых волос его обрамляли изящные каштановые кудри, а большие, благородные глаза сияли чистейшей голубизной. Его удочка была теперь отлита из золота, а в короне, похожей на птичье гнездо, был заплетён рубин размером с кулак. — Ты... — Ошеломлённо прошептал мальчик. — Позволь же мне, — начал старик и слегка поклонился, — представиться тебе, прекрасный отрок, почтивший своим присутствием стены моего дворца. Я — Король-Рыболов, безликая марионетка самой Вечности, поставленная сюда для того, чтобы я мог исполнять возложенную на меня задачу. Я представился. — Спокойно уже проговорил король, поправляя корону. — А теперь, гость, твоя очередь. Назови же мне своё имя! «Моё... Имя?» (...Вы можете запачкать господина...) «...Имя...» — Джим. Меня зовут Джим Маккен. — Кривясь от боли, прошептал ребёнок. При звуке этого имени дождь как будто залил с новой силой, а Король-Рыболов недовольно скривился и с укором посмотрел на мальчика. — Верх невежливости со стороны гостя сперва явится без приглашения, а потом ещё и лгать королю в глаза. За такое в былые времена могли тотчас выгнать из замка, а то и вовсе лишить головы. Но у меня давно не было гостей. — При этих словах в голосе старика проступила сильная скука. — Так что я прощаю тебе твою ложь. Но приказываю, чтобы в этот раз ты мне не лгал. Назови своё имя. И тогда мы будем друг другу представлены. «Но моё имя Джим Маккен... Что этот человек имеет ввиду? Разве... Разве что...» Боль. Холод. Кровь. «Но это имя.... Оно же... » — Так что? — Спросил старик. (...Да... Папочка...) — А...Алоис. — Тихо сказал мальчик. — Алоис... Транси. — У тебя прекрасное имя. Алоис Транси. — Проговорил старик и его глаза торжествующе засияли. — Алоис Транси, отныне ты мой гость. Мой дворец — твой дом, а я, как его хозяин, полностью в твоём распоряжении. У короля всегда есть много важных дел, однако я — вконец опустившийся король. У меня нет ни слуг ни фрейлин. Даже придворного шута. Я опустился настолько, что вынужден сам развлекать гостя. В этом тоже что-то есть, но зачем же, спросишь ты. Мне тогда называться королём? Скажу откровенно — я и сам понятия не имею. Будем считать, что мне это просто льстит... Король-Рыболов, это так поэтично... — Старик поднял глаза к небу. — А теперь подойди ко мне и позволь мне привести тебя в вид, подобающий человеку, которого я принимаю у себя во дворце. Алоис ничего не сказал. Он попытался встать на ноги, но они как будто заледенели и он больше их не чувствовал. Более яростная попытка лишь заставила слёзы потечь из глаз мальчика с новой силой. — Что же, по-видимому, мне придётся самому к тебе подойти. Гость измучился и устал с дороги, верно? — Старик подошел совсем близко, буквально нависнув над ребёнком. Его глаза источали мягкое голубоватое свечение. — Мой дворец устроен таким образом, — начал Рыболов, опустившись на колени перед израненным телом мальчика, — что воплощает тайные желания всех и каждого, кто в него попал. Никогда не думал, что в голове человека может быть нечто, что заставит его довести себя до столь плачевного состояния... — Король сочувственно улыбнулся. — Страдания — прочь... — Прошептал он и его сухая, морщинистая рука мягко прошлась по спине ребёнка, от пояса до шеи. Алоис тут же вздрогнул — не столько от странного дурного предчувствия, сколько от того, что по телу прошла волна мягкого, игривого тепла. — Страдания — прочь. — Тихо повторил он. Посмотрел на старика. Тот всё ещё улыбался. — Боль — в радость... — Продолжил Король-Рыболов и новое его движение заставило раны на теле мальчика наполовину затянуться. — Холод — в тепло... Страх — в уют... А безумие... — На этот раз старик вплёл руку в волосы мальчика и нежно провёл ей из стороны в сторону. — … В спасение... С его последним движением кровь из волос мальчика исчезла. Они снова стали нежно-белыми и сухими. «Он... Откуда он знает?» — Бесновались мысли в голове Алоиса. — «Он говорит... Говорит так же, как Клод!» (...А синеву — в золото...) Дождь вдруг прекратился. Воздух теперь был почти горячим и каким-то странно... Доверительным, как тепло, которое рождается, когда сидишь в комнате один и, укутавшись в одеяло, читаешь книгу. Острая трава как будто набухла, стала зелёной и мягкой. Она мерно колыхалась в порывах какого-то нового, убаюкивающего ветра. Алоису стало хорошо. Что бы этот старик с ним не сделал — ощущения, которые это принесло были невероятно приятными. — Доброта... — Тихонько прошептал Король-Рыболов и ещё раз провёл рукой по телу мальчика, на этот раз — как-то особенно медленно и нежно. — Вам ведь, по-совести, только доброта и нужна, мой юный друг. Не любовь. Не какой-то там гипотетический смысл существования... — При этих словах старик тихонько хихикнул. — А всего лишь простая, искренняя доброта... Разве я не прав? (Ведь это ты для меня моё величество) — Я хотел, чтобы он любил меня. — Тихо проговорил Алоис. Хотел... Хотел быть таким, как он хочет. Ради него... — Мальчик перешел на шепот. — Я был готов на всё... Король-Рыболов с лёгкой улыбкой смотрел на лежащего перед ним белокурого ребёнка. — Тут так тепло и хорошо... — Сказал Алоис и это была первое, что он произнёс громко, во весь голос. — Я хочу тут умереть. Тут... Так... — Умереть? — С удивлением переспросил старик. — Разве ты не хотел бы ещё пожить? По-моему, людской мир весьма прекрасен для того, чтобы пользоваться любым шансом вернуться в него и насладиться им как можно полнее. Разве я не прав? «Разве мой мир был прекрасен? Разве моя жизнь была прекрасна? Я жил в этом поместье, как в лабиринте... Или в паучьей сети. Сколько хочешь мечись — а выхода нет... Я...» — бесновались мысли в голове у Алоиса. — Животному, рождённому в клетке, не объяснить вкуса свободы. — Проговорил Король-Рыболов. — Человеку, всю жизнь потратившему на чистку труб в Лондоне, не понять красоты Эйфелевой башни, как бы рьяно её ему не описывали... Ты понимаешь меня? — Я жил на свободе. — Громко проговорил мальчик и в его голосе вдруг прорезалась ярость. — Жить на свободе — копаться в дерьме и не вам мне рассказывать о том, как это приятно и весело! Тебе всегда холодно и всегда больно, ты постоянно голоден и каждый прохожий может ударить тебя, если захочет и отобрать всё то, что ты успел насобирать. — Алоис посмотрел прямо в глаза Королю-Рыболову. — Я больше не хочу на улицы. В мире... В мире слишком много зла, чтобы я хотел в него возвращаться. — Тихо закончил он. Король-Рыболов поднялся. В его руках появился мягкий, сверкающий свет, на мгновение наполнивший собой всё вокруг. Из него материализовался ворох каких-то цветных тканей, по цвету похожих на капли недавно ушедшего дождя. — Не пристало гостю ходить по владениям короля нагишом. — Сказал старик. — Оденься и пойдём со мной. Я тебе кое-что покажу... «Я голый?» — Стрельнула мысль в голове у Алоиса. «Всю жизнь я хочу голым. На улице — драные лохмотья, особняк этого извращенца, графа Транси — постоянно полуголый, сижу в подземелье или лежу в постели этого мерзавца... И даже тут, после смерти... Как глупо...» Алоис выпрямился во весь рост. Стесняться он давно отвык и спокойно взял одежду из рук ухмыляющегося Короля-Рыболова. Мальчику показалось — или ветер, вплетённый в причудливые орнаменты веток, захихикал? Одежда оказалась очень удобной, хотя выглядела она слегка нелепо — ворох каких-то полос материи, несимметрично висящих на теле. «Интересно, как я смог одеть это сам?» — Удивлённо подумал Алоис. — Вот это, — раздался голос Короля, — самая свежая мысль за сегодняшний день. Умение рассуждать здраво начинает возвращаться к тебе, мальчик. Это радует старика. «Он что, читает мысли?» — А раньше это было не очевидно? — В голосе Короля-Рыболова проступило искреннее удивление. — По-моему, любой бы уже догадался, разве нет? Алоис ничего не ответил. — Зато теперь ты похож на настоящего гостя Короля, при чём, судя по тому, какой нелепый у тебя наряд, прибыл ты издалека. Ну что же, оно ведь так и есть... «Он сперва сам одел меня, а потом ещё называет мой наряд нелепым!» — Возмущённо подумал юный граф. Король-Рыболов захохотал. Искренне, во весь голос. У него был суховатый, заливистый смех и этот смех очень не понравился Алоису. — Прекрати! — Закричал он. — Хватит! С чего ты смеёшься? Что во мне смешного? — В глазах мальчика снова появилась ненависть. Старик посмотрел на светловолосого ребёнка. На его лице появилось странное выражение. — Звуки смеха излучают чары, мальчик. — С какой-то странной тоской в голове произнёс Король. — В каждом мгновении, в которое мы смеёмся, живёт особая магия, настолько могущественная, что способна сокрушать города и открывать души. Как жаль, — Рыболов на мгновение замер и посмотрел на Алоиса, — что ты этого до сих пор не понял... «Звуки смеха излучают чары? Да. Я не понимаю. Не хочу... Не хочу понимать!» (Пустая деревня, куча трупов на обмерших улицах.) «Смех для меня — лишь защита... Лишь выражение моего безумия...» (Посмотри! Он дёргается так, что аж задница трясётся!) — Я вижу, что у тебя было грустное детство, мой дорогой гость. — Произнёс Король-Рыболов. — Тебе надо пройти со мной в мои покои. Там мы сможем нормально поговорить. На улице и мысли беспокойнее. — Туманно закончил старик и, жестом пригласив мальчика проследовать за ним, развернулся и побрёл прочь. Алоис пошел за ним. Его тело уже не дрожало, но из глаз всё ещё текли слёзы. Кошмар, тянущийся за мальчиком щупальцами дымного мрака не хотел отпускать его разум из плена печального прошлого. Алоис не знал, сколько он шел, ловя взглядом то и дело теряющийся среди деревьев силуэт Короля-Рыболова. Вокруг было темно и мрачно, всё было освещено лишь сиянием алой луны. Снова тишина — нерушимая, равнодушная, всеобъемлющая тишина. Светловолосый мальчик содрогался, чувствуя на своей нежной спине её тяжелый, изучающий взгляд. «У меня много времени. Я ещё успею забрать тебя с собой. Ты ведь помнишь — тьма всегда приходит за тобой...» — казалось, шептала она. И, словно подтверждая эту догадку, могучие деревья выли, переговариваясь на неведомом наречии скрипов и шелестов, сплетающихся в таинственные, лишь луне понятные истории... В голове у мальчика стоял сплошной туман. События последнего часа разрушили и без того хрупкую стенку между реальностью и безумием. И Алоис погружался в него — всё глубже и глубже, чувствуя, как рвутся последние ниточки, связывающие его с реальностью — с тихим звоном, напоминающим тревожные всхлипы гармоники... Вдруг зазвучала музыка. Тихая и заунывная, медленная и нежная, словно падающий шелковый платок. Она мягко коснулась мальчика и её теплые порывы начали доверительно ласкать его покалеченную, кровоточащую душу. Алоису показалось, что эти яркие ноты проникают под кожу, вглубь, в самое сердце и застревают там, тая и разбиваясь на мелкие искорки тепла. Губы мальчика невольно согнулись в доброй улыбке. Если бы он видел лицо идущего впереди Короля, то узнал бы, что тот тоже улыбается. Казалось, даже трава подчиняется нежному ритму. Травинки колыхались неспешно, медленно, словно кружась в медленном танце. Небо становилось темнее и глубже и на нём, казалось, становится больше звёзд. В музыку ненавязчиво вплёлся шум далёкого моря и тотчас Алоис представил, как он стоит на высоком обрыве, а под его ногами танцуют ласковые прозрачно-голубые волны. — Это — Сферы. — Вдруг услышал он голос Короля-Рыболова. — Лишь они могут издавать эти нежные, прекрасные звуки, мальчик. Они ведают тайнами, позволяющими им добираться до самых светлых, прекрасных уголков наших душ. Их музыка легка, как летящая в летнем ветру нить паутины и нетленна, как само Вековечие, ведь исходит она прямо оттуда... — Тебе ведь нравится, правда? — Спросил Король, повернув голову назад. Алоис молчал. Он вдруг вспомнил один эпизод своей жизни — Анна сидела за яркой, фиолетово-чёрной гармоникой, а Себастьян играл на бокалах, пытаясь одолеть звуки адского инструмента. Он видел это лишь издали, через небольшую щель в дверях, но звук — тот нежный, тихий, ласковый звук, который издавали эти бокалы он запомнил на всё оставшееся время. Как жаль, что он так и не пересилил себя и не попросил Клода сыграть эту музыку ещё раз... ` Как жаль... Добрая улыбка на лице старика почему-то напомнила Алоису об Анне. И как только он о ней вспомнил, ему снова захотелось сесть и заплакать. — К чему теперь слёзы? — Спокойно спросил Король и подошел к мальчику. — Былое — мертво и лишь глупец может хвататься за него, пытаясь ещё хоть на мгновение продлить его сияние в своей душе. — Но оно так прекрасно... — Прошептал мальчик. — Разве... Разве нельзя вернуть всё, как прежде? Сделать всё таким, как было? Неужели это так... Так... — Трудно? — Спросил Король. Алоис только кивнул. — А уверен ли ты, что хочешь того, чтобы всё вернулось? Обман твоего демона, твоя жизнь в этом твоём поместье, словно в птичьей клетке, твои ночные кошмары и дневные мысли, от которых хотелось прятаться и убегать, забираться в глухой подвал и сидеть там до вечера в ожидании того, что они пощадят тебя? — Король-Рыболов, кажется, был искренне удивлён. — Откуда... Откуда вы всё про это знаете? Откуда вы всё про меня знаете? — В голове Алоиса проступил страх. — Отвечайте! Старик лишь вздохнул. — Во дворце короля никто не волен скрывать от него свою душу, как бы ему этого не хотелось, понимаешь? Дождь из крови, алая луна в небе, колючая трава, этот прогорклый, тяжелый ветер... — Король-Рыболов обвёл всё рукой. — Это не скроешь, ведь сама реальность тут подстраивается под каждую твою мысль, под каждое чувство и желание. Пока я тут один, вокруг царит вечный покой, о котором я когда-то мечтал и который сейчас поселился в моей душе. А стоило прийти тебе — как моя гармония нарушилась, ведь твоя душа так страстно желает вылиться наружу, рассказать о том, что в ней, хоть кому-то... Понимаешь? Алоис не понимал. Ему было больно потому, что прошлое, которое он вспомнил, терзало его, ему было страшно потому, что Король всё про него знал. Сейчас он хотел забыться, умереть, исчезнуть куда-то подальше из этого странного места, убежать от невероятных вещей, которые поймали его в свои сети. Алая луна. Кровавый дождь. Острая, словно лезвие, трава. — То есть это место... — Это место, — перебил его Король, — это ты. Отражение каждого самого потаенного угла твоей души, наложенное на моё представление об идеальном пристанище для усталого старика. — При этих словах Король выгнул губы в кривой усмешке. — Невдалеке, там, за деревьями, находятся мои покои. Там я сплю, там я думаю о вечном и, наконец, там я исполняю свою основную обязанность в этом мире. (...для меня моё Величество...) — Какую? — Прекратишь страдать — расскажу. — Иронично сказал Король-Рыболов и, откинув полу мантии, снова пошел вперёд...