Долгий взгляд

Делать некоторые вещи лучше, предварительно спросив разрешения. Или, если это и впрямь так необходимо, можно хотя бы попробовать предупредить. Но ничем таким в больнице Южного Парка не занимались. Это отнимало то необходимое время, которое бригада, работающая с нами, копила, удлиняя перерыв или укорачивая рабочий день. Я винил их за это только в течение часа. Того первого часа после пробуждения, который я должен был потратить на что-нибудь, кроме раздражающей ноющей боли. Я не помнил, когда именно в руке появился катетер, и это тоже подбодрило моё крайнее недовольство. Зато я прекрасно помню ту секунду, в которую этот катетер резким рывком вынули из руки и резко эту руку согнули. Ни один удар Твика не приносил мне таких страданий. Это было каким-то подкожным, незаслуженным и несправедливым. Но час прошёл, и злость ушла. Я подумал, что, будь я на их месте, то тогда обходился бы с пациентами точно так же, как врачи обходились со мной. За окном всё так же серым пластом висел снег, только его теперь не несло куда-то с невероятной скоростью, а просто повесило, и двигался теперь он в совершенно неопределённом направлении, медленными потоками. Наверное, на улице сейчас куда лучше, чем здесь. Потому что здесь пластом повисла пыль и застоявшийся запах йода. И каждый раз, забывая об этом на какое-то время, а потом, вспоминая снова, ты ко всему этому приспосабливаешься заново. К такому, наверное, и вовсе приспособиться невозможно. Но час прошёл, и я приспособился, научившись заново дышать. И рука, кажется, тоже перестала болеть так нестерпимо, так что можно было бы подумать, что это конец, и можно будет попробовать заняться тем, чем обычно, помимо лечения, занимаются люди в больнице. И когда это прекрасное «ничем» начало диктовать мне мой новый распорядок, в него ворвался врач в ярко-голубом костюме. Врач с шуршащими бахилами, блокнотом в руках и улыбкой, звучно открывший дверь, спугнул ленивое безразличие. Теперь придётся придумать что-то ещё или снова адаптироваться. - Ну-с, мистер Такер, пожалуйте в ванную комнату. - Сколько вообще сейчас времени? Внимательно, вдумчиво посмотрев сначала на наручные часы, а потом на те, что, видимо, висели где-то в коридоре, он бодро сообщил: - Почти половина восьмого. Господи, почему же так рано? Разве в больнице не надо отдыхать и восстанавливаться? Обессилено уронив приподнятый корпус на кровать, я понял, что адаптироваться не собираюсь. Это противоречит всему моему естеству от его начала, до самого тщательно скрываемого закоулка. На такое безрассудство вообще способен только идиот. Врач, думаю, борющийся с подобными протестами по нескольку раз на дню, ничуть не удивился и предпринял ещё одну попытку договориться: - Мистер Такер, ваш оппонент, - он особенным акцентом выделил это слово, - уже завтракает, и завтракает одним из последних. Если Вы сейчас же не встанете и не проследуете туда, куда надо, то останетесь без еды. Но это убеждало не слишком хорошо. Я прекрасно знаю, что Твик страдает пожизненной бессонницей, нервозностью, паранойей и идиотизмом. Ему встать в такую рань ничуть не сложнее, чем мне не встать. А в выборе между едой и отдыхом, побеждало отчего-то совсем не первое. - Да я плевать хотел на этот завтрак. Если бы мне дали спать столько, сколько я пожелаю, то я бы и не узнал о том, что завтрак этот существует, и его надо посещать. Если бы у меня была возможность спать столько, сколько я хочу, я бы ходил только на обед. И, что ещё обиднее, у меня была такая возможность, но её безжалостно отобрал врач, и, подумать только, не для того, чтобы впороть мне укол или продемонстрировать свой уровень навыка, а для того, чтобы отправить помыться. Лениво закрыв блокнот, он напущено расслабленным шагом пересёк комнату, даже не смотря на меня. Я следил за ним внимательным взглядом и внутренне метался, старался решить, что лучше: давать отпор или сдаться, напустив на себя оскорблённый вид. Ничего этого делать не пришлось. Хитрые штуки, вроде офигенной механизации, которые в больнице проворачивали на всём, во что только можно было затолкать железа, позволяли без проблем справляться с такими же недовольными, как я. Врач дёрнул что-то, и спинка узкой кровати потащилась вверх, медленно делая из неё отвратительный, неудобный стул. Заломило лопатки, ушибленная ночью спина заныла вместе с ними. Было обидно, но ничего не поделаешь. После такого глупо было бы даже пытаться. Изобразив ту улыбку, которой врачи обычно улыбались капризным больным детям, мой обидчик чиркнул что-то в блокноте, и наша борьба была прекращена. Я проиграл, и мне пришлось подчиниться. - Спускайтесь с кровати осторожно. Ваша спина будет сильно болеть. Я усмехнулся, неуклюже вставая на пол. Знал бы этот парень, как здорово я свалился с этой койки ночью, он бы воздержался от подобных советов. Хотя всё равно он оказался прав, и моя усмешка после первого шага превратилась в гримасу. Воздух вышел из меня хрипом, и меня снова затошнило. Может, я отравился чем-нибудь или переел вчера, потому что, подавившись подступающей к горлу кислой волной, я встретился и с дрожью, и с неприятной общей слабостью. - Мистер Такер, не страдаете ли Вы непереносимостью каких-то лекарств? Сил дать адекватный ответ не было, так что пришлось обойтись простым и понятным: - Да хуй его знает. Ответив себе под нос что-то похожее на: «обязательно спрошу у него», этот парень что-то ещё принялся строчить у себя в блокноте, а мне предложил двигаться дальше к выходу. Боль постепенно накрывала бунтующее сознание. Именно его необъяснимая команда заставила меня остановиться и принять угрожающий вид. На врача мои угрозы не повлияли, но это мелочи, так что я на это никакого внимания не обратил. Протест оживал во мне, а боль его подстёгивала, хотя внешне я всё ещё оставался беспристрастен. Мне просто действительно было интересно, и я копил внутри себя раздражение – мне не просто было заставить себя начать действовать, когда я знал, что можно обойтись и без этого, поэтому я просто спросил: - На кой чёрт мне нужна была эта хрень? Подняв внимательный взгляд, врач приподнял бровь и поинтересовался: - Вы знаете, как лучше зашивать открытые раны? Если открытая рана – это та, что красовалась на виске, то лучше бы они её оставили. Одна она не приносила столько страданий, сколько приносил этот наркоз. В коридоре послышались быстрые шаги, это немного отвлекло, зато потом обострённые завязавшимся спором чувства вернулись с новой, уже почти движущей силой. - Да это не рана даже, а полная хрень. Это зачем было нужно? Чтобы ещё хуже стало? - Я не пойму, чему Вы возмущаетесь, - разведя руками, ответил врач, - рана была, теперь её нет. Заражения не было, а теперь точно не будет. Так что позвольте продолжить заниматься Вашим лечением, можно? А это мой шанс. Спокойствие, даже в случае, когда оно напущенное, обостряет внимательность. Ловить такие мгновения достаточно просто, если не позволяешь себе лишнего до определённой поры. И спор выигрывает всегда тот, кому терпеть удаётся дольше. Гнев эту внимательность отбирает. Сейчас я чувствовал, что начинаю брать верх, так что я ответил: - Нет. Нельзя. И продемонстрировал врачу сразу два своих средних пальца. Сработав в обе руки, я, если не показался более убедительным, то, по крайней мере, моя независимость и самоуверенность в раз вернулись на место. Шаги в коридоре смолкли где-то совсем рядом. Кто-то остановился и замер, ожидая. Врач, устало выдохнув, опустил блокнот и потёр переносицу пальцами свободной руки. Зажмурившись, он обречённо выдохнул и сдался. - Вы думаете, я вёл Вас туда для того, чтобы Вы соизволили помыться? Тогда Вам стоит знать, что всё это делалось исключительно для того, чтобы улучшить Ваше самочувствие. Ну что, сотрудничать не хотите? - Нет. Слова в такой ситуации были бесполезны. Мистер Маки всё это уже говорил, и договариваться пытался немыслимое количество раз. Но если в школе мне за это попадало, то здесь не попадёт, я точно знаю, а значит, делать можно всё, что хочется. Хотелось есть. Хотелось есть, но настойчивый, строгий взгляд не отпускал меня – он просил одуматься, приобретая все возможные оттенки и выдавая любую перемену настроения. Следить за всем этим было и незачем и некогда. Завтрак заканчивался, беззаботное утро тоже, и причин оставаться не было. Медленно отвернувшись, я понял, что партию надо доигрывать победно, поэтому, игнорируя боль, вышел, наткнувшись на стоящую с клизмой ассистентку оставленного за спиной врача, и продемонстрировал ей наглое и самоуверенное лицо, чтобы прямо сейчас начинала запихивать эту клизму в себя, даже думать забыв о моей заднице. Оставив их двоих за спиной, я почесал дальше, как пустынный верблюд с двумя покачивающимися горбами. Вспомнилось замечание Твика, и лицо обдало жаром на пару секунд. Действительно, трудно было устанавливать авторитет, разгуливая по коридорам без нижнего белья, но взять его было негде. Чуть позже, застыв перед развилкой, я подумал, что клизма была бы кстати, хотя признавать это было обидно. А потом подумал, что ещё обиднее было бы лежать и терпеть всё это, так что ни о чём не пожалел. И хорошо, что туалет я нашёл куда быстрее, чем столовую. И как-то глупо, что находились они напротив друг друга. Это не имело ничего общего с обстановкой в нашей школе. Маленькая комната, размером с операционный бокс, румяная женщина, мешающая в огромных котлах приятно пахнущую кашу, и всего несколько столов. За одним из них, положив голову на руку, спал кто-то незнакомый, и на него никто не обращал внимания. Демонстративно выставленное наружу ведро сообщало, что время, когда можно получить пожрать, уже закончилось, и пора приступать к другим делам. - Крэйг Такер. Я есть хочу. Румяная женщина, на секунду обернувшись, ответила: - Ты опоздал. Приходи к обеду. - Меня задержали. - А меня не касается. Вообще-то касается. Никому, а особенно обслуживающему персоналу, жить лучше не станет от того, что кто-то сдохнет от голода. Осмотревшись вокруг, пытаясь найти что-то, что поможет мне побороться за свои права и сытость, я решился действовать через посредников и пнул спящего паренька по острой голой коленке. Он оторопело вскинул голову и пустыми глазами посмотрел на меня. От деревянного лакированного стола за ним протянулась тонкая ниточка слюны, и оборвалась, повиснув на подбородке. - Фу, парень, что с тобой такое, блять? Он огляделся, ища подвох в обстановке, а потом оглядел себя и пожал плечами. - Ничего, а что? Я после процедур кушать пришёл. - Ты кушать проспал. Румяная женщина высунулась в прорубленное в стене квадратное окошко и ласковым, заботливым голосом спросила: - Ну что, полегчало? Кушать будешь? Разомлевший и расплывшийся, он медленно кивнул, и я чуть было не решился отобрать у него тарелку и шакалом кинуться прочь, но не отжившая своё боль в спине и ногах лишала меня шанса на удачный побег, и я скорбно пошёл прочь, без штанов, без ванны, без еды и без сна. Что сейчас должно было происходить со мной, я не знаю, что происходит с Твиком – тоже не знаю, так что я отправился мерить коридоры шагами, ища кого-нибудь, кто был бы хоть немного адекватнее того слюнявого парня в столовой. Но никого адекватного я так и не нашёл, зато встретил Твика. Нервным напряжённым взглядом он проводил меня, крепко сжав в руке чашку с дешёвым кофе, а потом, громко нервно усмехнувшись, он крикнул скороговоркой: - Такер! Я знаю, где твои вещи, придурок, и у меня есть еда. - Еда у тебя откуда? - Кайл принёс. То есть, сначала стравил, отправив в больницу, где вставать приходится в половину восьмого, отбиваясь от докторской братии и их предложений, вроде ванны и клизмы, а потом притащил кофе и пожрать, будто вовсе не прикладывал ни к чему этому руку? Подойдя ближе, я внимательным, долгим взглядом посмотрел на Твика и огрызнулся: - Ты забыл моё имя, что ли? Он пренебрежительно фыркнул и отступил на пару шагов назад. Его всего сотрясло в каком-то безумном тике, и половина кофе с дробным плеском вылилась на пол. Поняв, что этой случайной неосторожностью он уступил мне этот раунд, Твик снисходительным, но испуганным голосом спросил: - А ты хочешь сказать, что меня называешь только по имени? - А в твоём случае-то, какая разница? Он пожал плечами: - А в твоём? И этим вопросом он вывел себя из проигрывающей позиции. У меня не нашлось мгновенного короткого выразительного аргумента, а он, быстро догадавшись до этого, расслабленно выдохнул и по-собачьи встряхнулся. - Пойдём, я вещи тебе отдам. Мне не понравилось быть неудачником. Устанавливая свою независимость, я чуть не обосрался в коридоре, остался голодным и голым, а Твик с его покорным подчинением был сыт, одет и независим, и не так уж и много времени отняли у него все эти процедуры. Хотя мысль о том, что ему могли вкатить клизму, не давала мне покоя. Пока мы шли по коридору – молчали, и я с раздражением слушал, как периодически он скрипел кедами по полу, неудачно ставя нервно дёргающуюся ногу. - А я думал, что наркоз влияет на людей успокаивающе. Он удивлённо обернулся, нахмурившись, и споткнулся - его швырнуло куда-то вперёд и влево, он неловко привалился к стене, опрокинул картину и разбил чашку, оставив на идеально приклеенных нежно-зелёных обоях страшное тёмное пятно. - Твою мать! – нервно выдохнул Твик, резко отталкиваясь от стены и шарахаясь в сторону. Посмотрев на это пятно с вызовом, страшно испуганно, он вдруг обо всём этом неожиданно забыл и, развернувшись всем телом, встал передо мной и быстро несвязно выпалил, размазывая кровь по лицу рукой: - О чём ты, блять?! Мне никакого наркоза не делали, зачем? С тобой делали что-то такое? Почему ты спрашиваешь? Я растерялся, и не знал, на какой вопрос отвечать. В некоторой степени это было даже забавно и непонятно, было интересно. Он этими вопросами оправдывал неловкую глупость или ему ударом этим так отшибло голову, что он перестал соображать, что спрашивает и зачем? Что отвечать, я так и не придумал, поэтому убрал с виска волосы, демонстрируя залепленный квадратным пластырем висок, и пояснил: - Зашивали. Пока я всем этим занимался, он стоял, закрыл глаза, и открыл только на секунду, чтобы посмотреть, что я ему показываю. Рассеяно кивнув, он опять закрыл глаза и напряжённо стал о чём-то думать. Я предполагал, чем он занимается, но не мог понять, зачем, так что оставил это без комментариев – его это проблемы. Тем более, мы этой ночью пообещали друг другу не драться, а придумать что-нибудь ещё, и надо бы хоть раз в жизни сделать то, что обещал сделать. Странно было осознавать, что я всё-таки пошёл на это – это не было похоже на меня. Вчера меня задела произошедшая между нами драка, но не потому, что из-за неё я попал в больницу, а потому, что Твику было настолько не всё равно, что он готов был пойти на это. Я посмотрел на него. В его крупной дрожи прослеживались нервные рывки, странные злые и раздражённые движения, а ему было на что злиться. И я понимал даже на что, и мне тоже было не всё равно, но я так не умел. Не наделён я умением красиво извиняться, зато наделён скептицизмом и желанием решать проблемы делом, а не словом – сказать можно всё, что угодно. Мне не нужно было смотреть, как он доказывает мне, что я ошибся, и что там, в далёком седьмом так поступать было нельзя, но я не мог объяснить ему этого, так что решил просто позволить ему делать то, что он хочет, мать вашу, как благородно. Проблема была в том, что я отвык от его компании, мне не нравилось в нём то, что в нём появилось. Фактически, мне из-под неволи приходилось связываться с незнакомым мне человеком, а ещё меня мучила совесть и неясное пока чувство стыда и неловкости. Как будто я делаю ему одолжение, которое делать не должен. Будь мне дано право выбирать, я бы всё-таки оставил всё так, как было оно раньше. Не потому, что не хотел бы общаться с Твиком, а потому, что боялся. Жить в окружении безразличных ублюдков легче, чем жить, зная, что наделён взаимными обязанностями перед кем-то. Я боялся обязанностей, я бежал от обязанностей, а он.… А он просто хотел дружить. Он и сейчас хочет дружить, прекрасно всё понимая. Ему одиноко, и это для него не просто повод для злости. Это для него повод действовать, что он и делает. Ему одиноко, я точно знаю. Но Твик сильный парень, и он нашёл прекрасный способ справиться с этим. Он решил доказать мне, что это не ему нужен я, а что мне необходима его дружба. Он решил заинтересовать меня, но у него мало терпения, нервов и выдержки, а ещё – много невысказанной злобы и обиды. И пока вся она не выйдет наружу, эти драки будут продолжаться раз за разом. Я уже был заинтересован, но сдаваться рано было бы неинтересно. Я ждал. И ждать буду до тех пор, пока точно не станет ясно, готов ли я попробовать закрыть глаза на проведённое порознь время и продолжить общение или не готов. И вообще, нужна ли мне эта дружба? Я ведь о нём сейчас почти ничего не знал. - Меня не зашивали. Короче. Не зашивали. Меня. Отмахнувшись, я бросил думать обо всём этом. Посмотрим, решил я, и решил твёрдо. Нам с ним стоит поменьше думать о том, что происходит между нами, а подумать о том, что нас ждёт, когда мы вернёмся в школу. - Да понял я, понял. Просто покажи, где мои штаны. Штаны мои оказались в нашей палате. В подвешенном металлическом шкафчике лежали чистые джинсы и чистая кофта, чёрт возьми, вместе с чистым бельём. О чёрт, наконец-то я могу сидеть так, как хочу, не беспокоясь о том, что мою задницу будет видно! С самого утра я мечтал одеться, и испытал какое-то неописуемое удовольствие от того, что это случилось, поэтому следующие пятнадцать минут тупо сидел на диване в коридоре, широко расставив ноги и закинув руки на спинку. Твик сидел рядом на самом краю, расслабленно и молча, сутуло упершись в продавленную спинку и зевая. Его опущенные по обе стороны руки мелко тряслись, но даже это не могло заставить меня почувствовать что-то, кроме блаженного тупого удовольствия и чувства собственного превосходства. Я был сыт, обожравшись не пресным супом или вязкой склизкой кашей, а нормальной, человеческой едой. Разорванный, выпотрошенный пакет лежал на полу неподвижным печальным трупом, и я понимал, что за разведённый бардак нам достанется, но не собирался ничего делать. По телевизору показывали рекламу «Сити Вок», а за окном опять усилилась метель. Что-то в коридоре загрохотало и задвигалось, Твик вздрогнул и потянулся зачем-то к пульту. Решив почему-то, что он решил выключить, я перехватил его запястье, и он удивлённо обернулся. - Ты чего? – быстро, недоверчиво спросил он. - Не выключай, - тупо ответил я, поняв уже, что выключать он не собирался. Просто не придумал, что ещё сказать, и чувствовал себя неспособным нормально разговаривать от собственной лени и накатившей сытой тупости. Он нахмурился и посмотрел на запястье, которое я продолжал держать, не особенно задумываясь, зачем. Он осторожным, но резким движением выдернул руку и часто нервно заморгал, напрягшись. - Да я не собирался. Мы снова замолчали, только теперь я старался включить обратно голову, а Твик ел персик и запивал его кофе. Я тоже хотел кофе, но отбирать у него чашку мне было так же лень, как пытаться налить себе кофе самому, так что мои желания остались неудовлетворёнными. Я мог бы так просидеть целый день, но подошёл врач, тот самый, с блокнотом и умудрённый опытом, посмотрел на нас, записал что-то, а потом заинтересованно, почти заискивающе спросил: - Вы же вчера друг друга чуть не убили, молодые люди? Что, всё, помирились уже? Я пожал плечами, а Твик рванулся было зачем-то вперёд, но резко опустился обратно на спинку дивана и засуетился. Поёрзав на диване, он, видимо, стал пытаться решить, что ответить, а врач, заметив это, начал обеспокоенно что-то строчить в своём блокноте. Прошло не больше секунды, и Твик воодушевлённо спросил: - Персик хотите? И протянул руку с кофе. Быстро сообразив, что что-то не так, он дёрнул плечом, и неловко выпустил из руки чашку. - Твою мать! Кинувшись собирать осколки, он задел локтем тумбочку, и ещё раз повторил ту же самую фразу. Удивлённый его поведением, я отодвинулся чуть в сторону и вопросительно посмотрел на врача. Тот спокойно подошёл к нему, положил руку ему на плечо, и слегка надавил. Твик отскочил от него так, будто к нему приложились раскалённым утюгом. Сейчас ему было наплевать, кто здесь находится, и что-то в его голове явно дало сбой. Затравленным взглядом, он из последних сил старался осмысленно посмотреть на врача, но из-за этого напряжённые мышцы сводило судорогой, и он весь дёргался. Накрывало его горячей душной паникой, я и сам чувствовал. На ум пришла фраза из какого-то далёкого мультика. Безумие заразно. - Голова болит? Кружится? Он растерянно покачал головой, а потом кивнул. Через пару минут Твика успокоили, скормив ему какую-то хрень, и он на пару минут стал расслабленным и бездумным, назвал в ответ на вопросы день недели, дату, время и неожиданно упал, закатив глаза и просто выключившись. Я шагал вокруг нашей палаты, делая вид, что просто подхожу к двери с разных сторон, потому что я подслушивал, и изнутри меня выжигало какое-то необъяснимое беспокойное чувство. Они вызвали его отца, и долго разговаривали с ним, отправив меня погулять где-нибудь на первом этаже. Я впервые в жизни видел припадок, и просто не мог куда-то уйти. Меня это интересовало по разным причинам. Всё-таки, мы с ним раньше немало общались, и никогда ничего подобного он не выкидывал. - Вы точно уверены, что раньше не происходило ничего подобного? - Эти все его вещи укладывались в рамки нормальности. Психотерапевт говорил, что с этим можно справиться без таблеток. Доктор, его никогда раньше не кормили литием! Вы уверены, что это необходимо? - Сейчас я уже вижу на это достаточно причин, но могу позволить себе воздержаться. Однако при первом же повторении подобного эпизода мы ему литий выпишем. Вы по какому диагнозу направлены к психотерапевту? Его отец надолго задумался, и долго молчал. Я остановился, потому что его напряжение каким-то непонятным образом передалось мне, и я весь замер, перестав дышать. - Да, вроде, в детстве его лечили от синдрома дефицита внимания. Потом от чего-то типа лёгкой паранойи. От паранойи не вылечили. Потом говорили, что это, возможно, шизофрения или что-то подобное. - То есть, Вы даже не знаете, что с ним? Как-то безразлично, будто речь шла не о его сыне, а о ком-то, кого он видел впервые, отец Твика ответил: - Да как же узнаешь? Всю жизнь в школе учился – и ничего. До класса седьмого мы и думать забыли об этих его… странностях. А потом случилось что-то с ним неясное, его как ударили, я даже не знал, как подойти к нему так, чтобы он не боялся. Ну, мы его в стационар живо. - А там что? - Понятия не имею. Вернули его ничего таким, посадили на что-то и сняли потихоньку. Но литий всё-таки не надо. Нельзя же так просто, а? У него ж совсем мозгов не останется, вода одна. - Вода, - спокойно согласился доктор, поднимаясь с места, - но делать нечего. Всех не спасёшь, а чудес не случается. И тут я понял. Понял, бессильно опустившись на пол и сев у стены. Ему я нужен отчаянно. Ему я нужен, потому что так ему становится нечего бояться. Ему я нужен, потому что дружбой всё лечится. Ему не нужно ни признание, ни популярность, ни что-то ещё. Ему нужно просто убедиться, что в этом мире существуют не только вещи, способные его убить. Кто не курил травку в седьмом классе - стал поводом для насмешки. В седьмом классе он впервые в жизни понял, что приоритеты расставлены не в его пользу. Он просил: - Не надо, Крэйг. Я слышал, что после приёма некоторых видов наркотиков люди сходят с ума. Он волновался за меня, а я ответил: - Что ты несёшь, придурок? От травки ещё никто не умирал. Летом, когда я увидел его, он меня тоже увидел – иначе и быть не могло. Мать Твика говорила, что он стал нервным, и я понял, почему. Раньше существовала вещь, которая работала самым надёжным оружием против всех его страхов, а теперь в нём боролись две крайности. Он не понимал, что ему делать, потому что хотел быть нормальным. Нормальность нужна была ему, как любому, кто держится на этой шаткой грани. До его нормальности рукой подать, но она от него ускальзывает, подталкиваемая моим равнодушием. Я не должен так поступать, и это моя обязанность. Он подарил мне удивительное детство и удивительные воспоминания. И он никогда не ставил нашу дружбу под сомнение, а я всё испортил просто потому, что вздумал считать, будто «людям можно говорить всё, что хочется». Я – сука, но я поражён, потому что всё это время, пока у меня было всё нормально, однообразно и до смерти скучно, кто-то из-за меня загонял себя в страшное больное состояние. Просто потому, что я привык не задумываться о том, что говорю и что делаю. Но тогда его поведение казалось вполне привычным и нормальным. И только сейчас я понял, насколько всё это страшно, и понял, что должен всё исправить. Больше всего на свете я не хотел бы, чтобы у него мозги превратились в воду, и он так и остался проигравшим и потерявшим способ быть тем, кем он хочет быть. А он хочет-то всего ничего. Например, нормального к себе отношения. Например, самой обычной дружбы. Например, не принимать таблетки и не думать, что твои трусы ворует армия гномов. - Крэйг Такер? Ну-с, а с Вами что приключилось? Медленно подняв глаза, я сначала беспомощно посмотрел на доктора, с обидой и слабым интересом смотрящего на меня, а потом на отца Твика, удивлённо застывшего сзади. Всё то, что я только что понял и осознал, настолько поразило меня, что я был совершенно потерян и опустошён, и нуждался в помощи. - Господи, что же я наделал? Обида в глазах врача вмиг превратилась в беспокойство, он подсел рядом со мной и пощупал сначала мою руку, потом лоб. Убедившись в чём-то, что было интересно только ему, он спросил: - А что Вы наделали? - Я человека почти убил. Я человека убивал. Я хуже любого серийного убийцы. Свою жертву я мучил долго и беспристрастно. Я не просто не обращал внимания на её мучения, я забыл обо всём этом и навсегда вычеркнул Твика из своей жизни. Если бы тогда, в седьмом классе, я бы зашиб его в состоянии первого в моей жизни прихода, я сделал бы в тысячу раз лучше, чем сделал, не зашибив. Если бы тогда я извинился или сказал бы ему, что на самом деле мне нужна его дружба, а не стал бы молчать и плевать на это, всё было бы по-другому. Но я ничего не сделал, и это самое страшное. - Где это Вы человека убивали? – испуганно спросил врач, но ответа не дождался. Ощупав ещё раз мою голову, он выдохнул и поставил мне диагноз: - Отходить от наркоза тяжело, правда? - Правда, - соврал я, молясь, чтобы меня оставили одного и дали прийти в себя. Они и впрямь сразу же сделали это, засунув меня в палату, где не было никого, кроме меня и спящего на боку Твика. Из страшной потребности чем-то занять себя, чтобы не погружаться в состояние, накрывшее меня в коридоре, я стал пытаться найти, чем его накормили, чтобы он вот так вот расслабленно спал, но навязчивый вопрос всё равно не выходил из головы. Я пытался решить, стоит мне просто извиниться и попробовать сделать всё самому, или стать мотивирующим фактором в полной мере? Страх за Твика страшно ратовал за первое, а разум почему-то считал, что второй вариант лучше. Остановившись у окна, я всё-таки решился на второе. Отныне всегда, когда будет «Твик против Крэйга», как мы и решили, это не будет заканчиваться ссорой. Отныне всё, что будет происходить между нами, будь то драка или простое соперничество, которое мы друг другу обещали, будет осмысленно нами вместе, и выводы сделаны будут тоже вместе. Ну, или хотя бы рядом друг с другом. Не знаю, что было такого в этой мысли, но что-то тяжёлое упало с меня, и я сам не понял, как начал криво, натянуто улыбаться. Я не мог быть уверен, что поступаю правильно, а должен был быть уверен. Если его отец готов пойти на такое, то я не готов. Мне нужна эта дружба. И стоит побольше думать о том, что происходит между нами. Дверь снова открылась, и внутрь засунулся кто-то, кого я раньше не видел. Обернувшись, я постарался снять с лица напряжение и надеялся, что меня никуда отсюда не уведут, мои домыслы - слишком сильное моральное испытание, и, я думаю, не очень хорошо спонтанно отрываться от таких размышлений. Пока я решал, побороться с ним или нет, парень объяснился: - Вы желаете видеть посетителя? - Это кого? Он посмотрел на меня взглядом, пытаясь донести что-то типа: «можно было бы и поздороваться», но я на это не отреагировал, поэтому он просто ответил: - Токен Блэк. Посмотрев на Твика, я решил – пусть спит, к чёрту. И, кивнув, вышел следом за засунувшимся парнем. Он молча провёл меня на первый этаж, и там, поднявшись с пластикового синего стула, меня радостно встретил Токен. Улыбнувшись и протянув мне руку, он сказал: -Я так рад видеть тебя, старик. Как себя чувствуешь? Я неопределённо пожал плечами и сел рядом с ним, заглянув в его раскрытый рюкзак. Не то что бы я хотел, чтобы он что-то мне принёс, а просто из слабого интереса. Он тоже сел, выдохнув, и поделился своим беспокойством: - Ну вы и даёте, ребята. Вот надо было вам всё это устроить, да? - Это не мы устроили. - Да без разницы. Просто я не понимаю, зачем ты снова с ним связался. Разве ты не помнишь, что говорил, когда вы поссорились? Зачем это снова было нужно? Я подумал, а какая на самом деле ему вообще разница? Дело совсем не в том, что он беспокоится о том, что мы не подружимся или не поладим, а в том, что хорошо и без Твика. Я хотел спросить, разве все эти годы, что мы общались вчетвером, для него ничего не значили, но не стал. Может, в этом моя проблема? Молча, я просто слушал всё, что он говорит, а самому мне в голову пришла странная мысль, и я спросил, перебив его: - А где Клайд? Токен растерянно замолчал, а потом, чуть нахмурившись, ответил: - Да, это… Просто не пошёл, а что? Может, я должен был сейчас почувствовать себя на месте Твика? Из живого и свежего чувства вины я постарался почувствовать, но ничего не произошло. Что ещё хуже – я не мог понять, расстроился я или нет. Не дождавшись от меня ответа, Токен выдохнул и сменил тему: - Тебя когда выпишут? - Понятия не имею. - А Твика? - Какая тебе-то разница? Он посмотрел на меня удивлённо, моргнул, а потом неловко повёл плечами. - Да, никакой, в общем-то. Я просто спрашиваю. Не надо, хотел ответить я, но не ответил, оставшись безэмоциональным. Повисло молчание, я и готов был его поддержать. Не готов был Токен, поэтому быстро всё свернул. Поднявшись, он накинул рюкзак на плечи и попрощался: - Короче, чувак, позвонишь, если что, окей? Держись давай. Для галочки зашёл, отметившись. Проверяя дружбу на деле, я столкнулся вот с чем. Стоило чему-то измениться в моём состоянии, как Токен поспешил к выходу. Люди не любят встречаться с проблемами, когда есть прекрасная возможность пожить и без них. Токен тоже не любил, поэтому пользовался. Я тоже не любил, пока не увидел, как одна таблетка может усыпить человека, и не услышал, как легко люди могут распоряжаться его жизнью. Посмотрев на закрывшуюся дверь, я тоже ушёл. Время близилось к обеду, но, благодаря Кайлу я уже не был голоден, так что к столовой не пошёл. Я подумал, за весь день Твик так и не выпил кофе, попытавшись сделать это несколько раз. Безразлично повинуясь неизвестному желанию, я подошёл к автомату и приобрёл порошковый дешёвый, пустой кофе, даже без сахара. Своему действию я никаких объяснений искать не стал, потому что всё это неплохо списывалось на желание извиниться. Войти в палату я постарался тихо, медленно подошёл к столику у кровати Твика, на котором лежало несколько центов, белая вырванная из блокнота бумажка с криво и неразборчиво написанным словом, и куча разных таблеток в запакованном состоянии. Поставив кофе, я лениво почитал названия, не найдя ни одного знакомого, что не слишком удивительно: я кроме аспирина нихрена никогда не употреблял и всего раз в жизни побывал под наркозом. Прожив всего полдня, я погрузился в странное подавленное настроение, с которым не знал, что делать. Это не было скукой, но избавиться от него хотелось теми же способами: или уснуть, или заняться чем-то. Со мной творилось неясное, и я пока не понял, хорошо это или плохо. Я вообще пока что почти ничего не понимал.