Долгий взгляд

Я нарезал бы из своей души пару сотен кусков и перебрал бы все по очереди, только бы не иметь дело со всем сразу. Надо было просто придумать, как это сделать, с какой стороны подойти и чем резать, но придумать я не успел. Холодные пальцы Твика тронули мою опущенную вдоль тела руку, и я обернулся, внимательно и спокойно посмотрев на него. От волнения осталось движущееся в животе месиво, но что-то не выпускало его дальше, и оно задыхалось там, нетерпеливо ожидая хоть слова. - Ты чего, прикалываешься, чувак? От этого спокойного, размеренного голоса меня всего изнутри свернуло и с изнанки развесило обратно, по местам. Это неправильно, что какая-то ёбаная таблетка может такое сделать с человеком. - По какому это поводу? Твик взъерошил прилипшие к затылку волосы и лениво указал на пластиковый стаканчик с насыщенно-коричневым, почти шоколадного цвета кофе. - Не нравится? - Неа, - ответил Твик в тон мне и, грузно повалившись на кровать, схватился руками за голову и мученически застонал. Я выдохнул и присел рядом, на большее меня не хватило. Я не стал успокаивать его или трогать, поддерживая, потому что не умел делать это, и не понимал, чем это поможет ему. В конце концов, намолчавшись, я всё-таки сказал ему, смазано и глупо, черт его знает, зачем сказал: - Держись, чувак. Он замер, убрал руки с лица медленным движением, и я улыбнулся. Настолько непроизвольно, необдуманно улыбнулся, что потом это показалось мне странным, а сейчас у меня на удивление не было сил. Я улыбался, потому что в сузившихся зрачках, пока неподвижных, но уже живых, росло удивление, страх и недоверие. Он приходил в себя, и у меня осталось мало времени на то, чтобы поговорить с ним нормально. - Ты знаешь, что с тобой? - Понятия не имею. Врёт, понял я, а значит, разговаривать дальше было бесполезно. Первая в моей жизни попытка подойти к разговору издалека провалилась, но я не смог понять, почему, так что провалилась она ещё и бестолково. Я тупо посмотрел на него. И ничего не сказал, встав и вернувшись к своей кровати. Остаток дня я проспал, изредка поднимаясь для того, чтобы отлить или поесть. На ужин меня не позвали, а вечером предложили капельницу или прогулку. Одно из двух, насколько я понял, и выбрал прогулку. Твик выбрал то же самое, и я понимал, почему. Стягивая майку, я косо посмотрел на его выгнутые дугами рёбра и подумал, что тот выбрал бы капельницу, если бы я тоже выбрал её. И это понравилось бы ему куда больше, но он, видимо, сам себе пообещал не пасовать больше передо мной, и пока что блестяще справлялся с задачей, если не считать одного крупного провала и того, что из-за него сейчас всё наше условное противостояние может стать бесполезным и лишним. Я не хочу, чтобы у него мозги превращались в воду. Ему пришлось подождать меня, и он подождал, хотя я его об этом и не просил. Пока я завязывал шнурки, он нервно шагал из угла в угол и брал иногда что-нибудь в руки, через долю секунду кладя обратно. - Что чувствуешь? – с интересом спросил я. Твик нервно пожал плечами и выдал смешок. Ненадолго задумавшись, он в итоге отмахнулся рваным жестом и ничего не ответил. Он ответил потом, когда мы спускались вниз на бесшумном белом лифте. Он тогда неровно выдохнул и неуверенно сказал: - Не знаю, на что это похоже. Это не самое лучшее, и не то, о чём можно мечтать. Терпеть такое страшно и трудно, и приходится в одиночестве. Удивлённый неожиданным откровением, я повернулся к нему и внимательно вгляделся в его беспокойное лицо с подвижными глазами. - Я же был тогда там. Всё время был, почему ты ничего не сказал? Он усмехнулся и со злобой посмотрел на меня, но сразу же успокоился. - Потому что ты ублюдок, Такер. Лучше уж издохнуть в одиночестве, чем с тобой связываться. Он мог снова говорить мне неправду, но именно сейчас я надолго задумался, а вдруг и правда в выборе между мною и одиночеством побеждает второе? У него на это причин больше, чем причин думать иначе. Успокоил я себя тем, что вспомнил о пережитой в больнице ночи. Думаю, он не стал бы идти со мной на какие-то договоры, если бы правда так думал. Я замолчал, чувствуя, что за внешней гладкостью между нами всё время ходят неудержимые бури, и так будет продолжаться ещё не один день. Так что, если сейчас он хочет побыть агрессивным, – пусть побудет, мне трудно придумать, что может ему помешать. Метель не сдавала позиций, и я не совсем понимал, зачем нам нужно было идти на улицу, но те, кто взялись нас выгуливать, почему-то были с этим не согласны, и считали по-другому. - Кто с простудными? Трое молча подняли руки, и их не глядя отправили обратно. Поздно спохватившись – они не проверяли списков, я вскинул руку, и больно столкнулся со вскинутой рукой Твика. Он сделал то же самое, просто чуть раньше, чем я. Мизинец согнулся куда-то в бок, и я зашипел. Будьте прокляты, все подобные случайности, все разом будьте прокляты. Между нами опять в который раз вспыхнула молчаливая борьба. Спасовав перед метелью, Твик решил остаться в больнице, но я, в отличие от него, понимал, что о том, что с ним произошло, уже все в этом крохотном отделении знают. И если вспомнят его, меня тоже вспомнят. Я теснил его свободной рукой и от боли тихо шипел и плевался. Тем же самым занимался и Твик, упрямо и дерзко, больно толкаясь и чуть вздрагивая от усердия. Неуклюже выгнув ногу, я наступил ему на носок, и он, громко испуганно вдохнув, прикусил язык, спохватившись, и так больно заехал мне в бок, что я не выдержал и очень тихо сказал: - Если есть шанс остаться здесь, то только у меня. У тебя его нет. Отпусти, блять, Твик. Твик испуганно схватился за моё предплечье, но ничего не ответил. Никогда не сдаваться Такеру, понял я. Он больше не хочет делать меня опорной точкой. Ему теперь равноценность была нужна, и откуда только набрался. Я тоже сдаваться не хотел, но из моей головы никуда не ушли недавние тревожные мысли, и я отвлекался, спрашивая себя, правильно ли я вообще поступаю, толкаясь с ним сейчас? В итоге это не имело никакого значения, потому что единственное внимание, которое мы получили – беглый взгляд в нашу сторону. Куратор, взявшийся за эту идиотскую прогулку, громко хлопнул в ладоши, призывая к тишине, а потом весёлым, бодрым голосом принялся инструктировать: - Погодка там не из лучших, так что нам всем стоит проявить командный дух и держаться вместе. Если кто-то замёрзнет, пускай сообщит товарищу, идущему впереди. И так передавайте до тех пор, пока не дойдёт до меня. Ну что, какие вопросы? У меня не было шансов, но я попробовал. Единственный поднявший руку в установившейся тишине, я стал объектом всеобщего внимания, и на меня смотрели с интересом. Куратор кивнул, давая мне понять, что готов меня выслушать, а я сказал ему: - Я замёрз. И тут что-то над моей головой громко треснуло и вспыхнуло яркой белой вспышкой. Меня грубо схватили за руку и дёрнули в сторону, я не удержался и упал, больно саданувшись боком об пол. Я приоткрыл глаза: всё было в пыли, и лопались лампы, освещая комнату короткими, но частыми вспышками. Меня упрямо волок по заваленному опрокинутой мебелью коридору Твик, и его напряжённое и испуганное лицо я видел особенно чётко. Поняв, что я уже вполне пришёл в себя, я с силой дёрнул его в свою сторону и поднялся, медленно и тяжело. Он внимательно смотрел на меня, стараясь казаться более спокойным, чем он был на самом деле. Но получалось у него плохо. Крупная дрожь била его, а судороги он не сдерживал, и они ломали его в руках и ногах, заставляли хмуриться и вздрагивать, шатаясь. Первая волна паники утихла, и я понял, что страшного, в общем-то, ничего не случилось. Что именно вызвало перегруз я, конечно, не знал, но вполне мог обвинять в этом бушующую стихию, распахнувшую двери в больницу. Куратору осколком порезало голову, я увидел его, освещённого вспышкой, и поспешно отвернулся. То же самое увидел Твик, и, не выдержав, громко и протяжно завопил: - А-а, твою мать! Они нас сейчас всех прикончат, мать вашу! Он толкнул меня, зачем-то, и кинулся бегом по тёмному коридору. За ним я ломанулся, не особенно соображая, зачем, просто потому, что надо было ломануться. Он набирал скорость, пересекая коридор, и куда он бежал, не знал совсем никто, наверное. - Твик! – я попробовал позвать его, но тот только ускорился. Что творится у него в голове – большая тёмная тайна, но времени разгребать её у меня нет. Оттолкнувшись рукой от стены, я вписался в поворот с прыжка, ухватившись за него и опрокинув под себя. Он вскрикнул и забился, как уж, а я прижал его к полному осколков полу и подумал, заламывать руки или ещё что-то придумать. - Это погода! Слышишь ты или нет?! По-го-да! Он замер и затих, перестал дышать и двигаться. А потом понял, что проиграл. Опрокинув голову на пол, он мелко задрожал и молча заплакал от пережитого шока и от разрывающего изнутри чувства проигрыша. В нём жил своей удивительной жизнью боевой дух, и ломать его было опаснее всего. Оставлять Твика одного над этим подстреленным странным зверем, живущим внутри него, было бы жестоко. А я пообещал себе, что прекращу делать так, как раньше, поэтому спокойным, мягким голосом прошептал почти ему на ухо: - Ну всё, чувак, всё. Проехали эту тему. Я понимаю. Он поверил, что я понимаю. Хотя об этом ему вряд ли сказала пара смятых фраз. Человеку сердца не обязательно воспринимать информацию на слух. Тёмный коридор больницы тихо шевелился, приходили в себя те, кто не успел спрятаться и на пару секунд решили, что это конец. Твику тоже пора было заняться тем же самым. От дурацкой ли это привычки или от внутренней неловкости, переживаемой мною каждый раз, когда дело касается разных прикосновений, я несколько раз думал, что лучше сделать, и как это потом объяснять. Сейчас я тоже замер над Твиком, сидя на коленях, а потом обречённо выдохнул и положил ему на плечо ладонь. Рука одеревенела, движения не были похоже на успокаивающие, а душа замерла то ли удивлённо, то ли протестующе. Твик в итоге тоже замер. То ли удивлённо, то ли протестующе. И тоже ничего не объяснил. Медленно выпрямившись, он сел рядом со мной, привалившись своим плечом к моему плечу, и я сделал то же самое. - Слушай, мне интересно. А ты сейчас пытался сделать, как раньше? Твик удивлённо посмотрел на меня, чуть повернув голову: - Это как? - Ты понял, о чём я, не прикалывайся. Это когда ты что-то сам себе говорил. - Нет, я так делать не умею, - всё так же удивлённо ответил он, и мы замолчали, ожидая указаний. Холод забирался под одежду, и заныли раненые руки и щека. Испуг и адреналиновый допинг прошёл, страх отпустил совсем и боль начала делать своё дело. Через пару секунд начала возмущаться ещё и спина, и зашитый висок зачесался от холода. - Шапку бы, - ляпнул я, сам не понимая, зачем. Моя непринужденность и спокойствие хорошо повлияли на душевное уравновешивание Твика. Он взял себя в руки и тяжело поднялся, подняв тут же унесённую сквозняком пыль. Протянув мне руку - в этот момент мы как бы на время забыли о том, что не питаем друг к другу каких-то особенных дружеских или тёплых чувств - он уверенно кивнул, держа глаза закрытыми, потому что даже сейчас ему не хватало решимости и смелости. Трудно быть благородным трусом, подумал я, но от его помощи всё-таки не стал отказываться. Он выдернул меня обратно, я отряхнулся, и, осторожно пробираясь по тёмному коридору, мы двинулись обратно, туда, где было шумно и кто-то уже успел поднять суету. Я вдруг неожиданно вспомнил, что кое-что забыл, поэтому остановился и в упор уставился на Твика. Он тоже остановился и обернулся через плечо, беспокойным взглядом впившись почему-то в мои руки, словно ожидая какого-то подвоха. - Чувак, - голос дрогнул, мне нелегко было говорить такое, поэтому обычно я обходился без этих формальностей. Но до такого раньше никогда и не доходило, так что попробовать стоило, что я и сделал: - Спасибо большое. Чёрт знает, что было бы, не дёрни он меня тогда за собой. Под потолком висели продольные полосы лопнувших ламп, и лопнуло там горячее стекло, легко прорезающее кожу. Моё воображение не было слишком хорошим, чтобы представить такое, так что это могли бы быть просто догадки, если бы не было возможности на чужом примере посмотреть, что простое стекло может сделать с человеком. Непонимающе посмотрев на меня, Твик вздрогнул, а потом улыбнулся. Впервые за этот год улыбнулся не натянуто, улыбнулся без подтекста или недомолвок. Просто улыбнулся, потому что чувствовал, что может сделать это. Чья это было победа – не знаю, мы оба по разу позорно прокололись: я, упав в холле, и он, потеряв над собой контроль, но победа была. Наша? - Спасибо, Так… Крэйг. Проехали эту тему. Я не Кенни, и он тоже не Кенни. Так что нам за свою жизнь беспокоиться приходится в несколько раз сильнее, чем ему. Многократно спрашивая, каково это, умирать, я ни разу не слышал в его ответах даже спокойствия. Это было ужасно, неестественно и, пожалуй, невероятно, каждый раз именно так. Но, живя с этим поверхностным знанием, я мог относиться к этому со спокойствием и чуть большей осторожностью. Твик так не мог. Пугливый и нервный, он старался не участвовать в подобных разговорах, но глупо было считать, что он ничего не знает про странную, необъяснимую способность Кенни. Он знал и страшно боялся. Представляя одну за одной его смерти, он каждый раз испуганно замирал и задыхался, синея и корчась, так что я представлял, каких усилий ему дался этот поступок. И хотя в тот момент, когда он уверенно тащил меня за собой, я не думал о том, что творится у него в душе, а на его лице не отражалось никакой дикой паники, я подумал об этом сейчас, и этот эпизод из естественного превратился почти в героический. Так что партию эту, безусловно, выигрывал он, опередив меня не на одно, а на десяток очков сразу. Твик по-прежнему стоял и ждал, пока я приду в себя. Внешне это не выглядело задумчивостью, просто кратковременный отдых, потому что я был скуп на мимику и вряд ли дал Твику понять, о чём думаю, и что творится внутри у меня. Это только этого парня глаза выдают. - Ну что, дальше идём? – приметив оживлённость, тут же быстро спросил Твик и, не дожидаясь ответа, развернулся и пошёл дальше, ёжась от холода. Он молчал некоторое время, а потом остановился, снова обернулся и невесело усмехнулся, нервно дёрнув правой стороной лица, надолго закрыв чуть подрагивающий глаз: - Если бы мы тогда выбрали капельницу, то сейчас были бы уже в полной жопе. И снова пошёл дальше. Он уже не видел того, как я согласно кивнул, но это было не так уж и важно. А что сейчас происходит с операбельными больными или с теми, кто подключён к аппаратам искусственного дыхания? Я подумал, хорошо бы у них такие вещи работали на аккумуляторах. Первый вопрос, который нам задали, когда из узкого коридора мы вышли в холл при центральном входе, был очевидным, естественным и безответным: - Что случилось? Вы знаете, что? Я пожал плечами, Твик отрицательно покачал головой, и интересовавшаяся произошедшим женщина глубоко вздохнула и ушла вглубь коридора, пропав в темноте. Твик проводил её внимательным взглядом. Его-то я точно не потеряю, неожиданно решил я. Он так трясётся, что я чувствую это, не касаясь его. Долго всматриваясь ей вслед, он задал мне вопрос, ничем особенным не отличающийся от предыдущего: - Это могли быть пробки или что-то в этом роде? - Вообще-то вполне могли быть, - подумав, согласно ответил я, но одна мысль не давала мне покоя, хотя я и не стал её озвучивать. Вместо этого, посмотрев на меня внимательно, Твик покачал головой и неуверенно сказал: - А может и не пробки. Что-то мне не кажется, что такое может произойти. Такого не бывает просто так, я точно знаю. Особенно в Южном Парке, додумал за него я, и с этим тоже не мог не согласиться. И хотя вполне в его духе было бояться и придумывать, вполне в его духе было искать во всём угрозу, всё равно я был согласен. Дома вполне могут вылететь пробки. В больнице – нет. - Проверить хочешь? – спросил я, и он активно закивал, первым кинувшись к выходу. Как именно я собирался проверять, понятия не имею, и он тоже не имел, но мы уже вышли из больницы, оставив суету и полумрак за спиной. Плотно закрытые Твиком двери отрезали этот свой удивительный мир огромного здания от нашего маленького, где ничего не было видно, а руки чесались, в одну секунду замёрзнув и онемев. Я помолчал, раздумывая, Твик с надеждой на меня посмотрел, но самостоятельно, без моего участия понял, что я тоже ничего не придумал. Вдруг он схватил меня за запястье и быстро, громко предложил: - К чёрту пробки, бежать давай! Я оторопело уставился на него, не веря в то, что только что услышал, а он нетерпеливо дёрнул меня за руку, требуя ответа. Глаза у него по-прежнему горели страшным энтузиазмом, а я почему-то не мог даже кивнуть или головой покачать, хотя совсем не был против. Твик-энтузиаст, это что-то настолько же новое, насколько новым вчера показался мне злобный, дерзкий Твик. - Ты уверен, что всё ещё не под колёсами? Ему разве не страшно, спрашивал я сам у себя и никак не мог уложить это в голове. Я знал, что он неохотно, но всегда соглашался на опасные занятия, и знал, что все эти приключения доставляли ему определённое удовольствие. Я знал, что сам он тоже способен на решительные действия, но только через страх. Сейчас его, кажется, ничего не пугало. - Уверен, - быстрым хриплым голосом ответил он и даже кивнул. К азарту в его взгляде прибавилось нетерпение. Он, кажется, уже всё решил, и осталось только дождаться, пока решусь я. Я кивнул в итоге, медленно, но уверенно, а почему бы и нет? Теперь осталось добавить в это событие соревновательный момент, чтобы это можно было объяснить всем тем же, чем я объяснял всё непредсказуемое, что демонстрировал мне Твик. Идя прямо за ним, я всё-таки в какой-то момент не удержался от комментария: - Это что-то новое. Он пожал плечами и обернулся через плечо, улыбнувшись. - Я не обижаюсь на тебя, Такер, хотя должен обижаться, - честно ответил он, постаравшись выглядеть серьёзным, - есть кое-что, что мешает мне относиться к тебе нормально, но это пройдёт. Теперь он, наконец, остановился и зябко поёжился. Посиневшие от холода губы еле шевелились, его речь стала медленной и не прерывалась больше нервными тиками. Он замёрз, и я тоже. Спасало нас упрямство и боевой дух. Я упоминал уже про соревновательный момент? Может быть, Твик сейчас очень помог мне избавиться от страхов, возникших после наблюдения его припадка, но он же сам сказал, что осталось «кое-что», и оно никуда не делось. А там, я был уверен, и страх, и борьба, и недоверие. Всё в этом «кое-что». Он ждал от меня чего-то похожего на его откровение, но я тупо смотрел на него и, прекрасно пережив и осознав всё это где-то в голове, в душе и в сердце, не нашёл в себе сил сказать что-то стоящее. Твик прикрыл глаза и глубоко, прерывисто вздохнул: - Каждому нужен хороший, настоящий друг, чувак, понимаешь? - Понимаю, - согласился я. - Так вот, такой друг у меня когда-то был. Я ещё, блять, думал – не один. Прекрасно понимая, к какому выводу он меня подталкивает, я удивился тому, как умело он ведёт диалог. У него подходить издалека получалось лучше, чем у меня, но, на мой взгляд, он выбрал для откровений слишком неудачное время и место – мы едва выбрались за размагниченные ворота на въезде. - Послушай, - наконец-то я решился на что-то важное, - я понимаю, о чём ты говоришь, правда. Я имел в виду только то, что могу представить себе происходящее с его стороны, не более того. Но говорил слишком сухо и неубедительно, поэтому он не понял и не поверил. - Чего?! Нет, чувак, это не то. Ты не понимаешь. - Да почему это?! Мне нужен друг, Твик! – я выкрикнул это и понял, что это было чем-то определённо лишним. Он сначала посмотрел на меня, пытаясь найти в моём взгляде что-то, что даст ему точно понять, вру я, издеваюсь или это что-то ещё. Но надолго поддаваться своим чувствам было и глупо, и страшно, и стыдно, поэтому я весь свой выкрик этот замял полным внешним равнодушием. Твик разочарованно и ревниво отвёл взгляд, и теплота ушла из его взгляда. - У тебя есть. У меня нет, понимал я, но разговор был окончен, и никто не победил. Приблизившись на шаг к чему-то важному, мы, похоже, готовы были пойти на что-то радикальное, но «кое-что» считало иначе, поэтому продолжать разговор было глупо. У меня тоже было своё «кое-что». Упрямое и пугливое, привыкшее жить где-то в душе и оттуда не высовываться. Закрыв всё живое внутри, изнанке ничего не осталось, кроме как прижиться, адаптироваться и стать сухой, скучной и бесчувственной. Это было… тяжело, и дайте мне сил вынести всё это, потому что без чувствительного и живого Твика было намного спокойнее. Но без него теперь станет совсем худо. - Стоять прямо здесь! О чёрт, разговорившись, мы совсем забыли о том, что территория больницы тщательно охраняется, и стоять, не отойдя от ворот даже на десять метров, было ошибкой. Переглянувшись друг с другом, мы одновременно сорвались с места и побежали куда-то налево, прочь от дороги, углубляясь в хвойный лес, цепляясь руками за обледенелые скользкие сосны, больно задевая лицом еловые лапы. Снег жёг разгорячённую азартом кожу, но разливающийся по телу зуд даже этот азарт держал под контролем. За нами вряд ли бежали, но видно не было решительно ничего, а попадаться было нельзя. Первым не выдержал Твик. Резко остановившись, он, будто обозлённая собака, прищурился и огляделся по сторонам. Посмотрев себе под ноги, он вдруг сорвался с места и побежал по отвесному склону вниз. Я сначала не понял, зачем, а потом вспомнил, что больница воздвигнута была на горном плато, и лучший способ добраться до города, заблудившись – спуститься вниз. Так вот, поняв это, я рванул следом и на ходу крикнул, заметив овраг: - Стой! А он, услышав это, чуть обернулся и упал, громко и страшно выругавшись. Я потерял его из виду, и попытался остановиться, чтобы найти, но он сам себя выдал громким недовольным рыком. Рванув к нему, я подал ему руку ещё на ходу, но он не смог поймать её. Я непонимающе посмотрел на него, пытаясь сообразить, что такого произошло за одну секунду, а потом почему-то обратил внимание на тонкую длинную кофту с закатанным на правой руке рукавом. И тогда я понял – замёрз. - Спать хочу, - непослушными губами прошептал он, и я отвесил ему такой жёсткий удар по щеке раскрытой немеющей ладонью, что его повалило набок. В глазах его зажглась какая-то осмысленность, он тихо охнул, и тогда я заорал ему прямо на ухо: - Не спать! Не спать, придурок! Он встряхнул головой, схватился правой рукой за мою кофту и подтянулся, сразу же опасно качнувшись. Я не знал, что делать: плечо подставлять или брать его на спину. У самого глаза начинали слипаться, уши залепил снег, а затылок, мокрый и горячий, страшно чесался, и из него хотелось вырвать разом все волосы. - Дальше пойдём, дальше, - упрямо сказал я, тряся головой. Твик кивнул и, хватаясь за сосны руками, повёл меня вниз. Свист стал будто слышнее, а где-то впереди мелькала синяя электрическая искра. Если не обращать внимания на то, что мы с ним сейчас точно сдохнем, и это немного неправильно, то можно было бы подумать, что происходило ещё и что-то другое, постороннее, сейчас пока что только косвенно касающееся нас. Но это только если не обращать внимания на то, на что не обращать внимания невозможно. Лес стал казаться бесконечным, сосны высокими, склон отвесным, а мы ничтожно маленькими и слабыми. Я был будто ни на что не способен. Даже просто идти вперёд, а от меня ведь ничего большего и не требовалось. Зуд превратился в ровное, горячее пульсирование, пальцы рук налились кровью и будто опухли, стали мокрыми и рыхлыми. Я устал. Я устал, хотя на это не было никакой определённой причины. Борясь с самим собой из последних сил, я сдавался, и в тот момент, когда, остановившись, готов был всё бросить, получил по лицу ослабевшей рукой. Это не было больно, но удар жёг, будто били не кулаком, а нагретым прутом. Больше никаких попыток взбодрить меня не предпринималось, а этого явно было недостаточно, но я смог сделать ещё пару шагов и понять, что лес кончился. На меня вдруг напал такой необъяснимый страх, что на второй план ушла даже сонливость. Серое матовое полотно растянулось под нами, и разноцветные дома казались самыми невзрачными постройками в мире. Город превратился в какое-то неподвижное двухмерное изображение, он стал плоским и однотонным, и нигде не было видно даже тусклого рыжего проблеска. Света не было нигде. Твик захрипел и сделал шаг вперёд. Я посмотрел на него, едва способный поворачивать голову, и упал, поджавшись. На меня напала какая-то тупость, и я забыл о том, что видел секунду назад, о том, что умираю, и о том, что мне холодно. Готовясь закрыть глаза и уснуть, потому что ни о чём, кроме сна, я больше не думал, я вдруг услышал слабый голос Твика: - Не умирай. И, кажется, умер. Меня потащило куда-то вниз, я набирал скорость, меня пару раз развернуло, а потом мне стало тепло и спокойно. - Смотри, Кенни!

***

В груди росло что-то большое и жаркое, а потом из неё пополз какой-то живой кашель. Сознание вернулось ко мне вместе с ним, в одну секунду, и я резко открыл глаза. Чертовски горячо. Мне было так горячо, что дышал я только ртом, глубокими прерывистыми и хриплыми вдохами. Рядом что-то парило, и что-то горячее и будто густое размазывали по моей груди. Воняло спиртом. - Ты живой? Правда, живой? – недоверчиво поинтересовался Кенни, и тогда я, кажется, смог понять, что произошло. Хотя бы немного, но смог. Кивнув, я получил в ответ широкую расслабленную улыбку. Кенни посмотрел сначала на дешёвый вонючий коньяк, который крепко держал в мокрой руке, потом опять на меня, и, решительно схватившись за мои щёки свободной рукой, открыл мне рот и прямо в глотку просунул стеклянное горлышко. Внутренности обожгло, язык онемел, и затошнило. Я понял, что сейчас захлебнусь, поэтому резко сел на кровати, закашлялся и угрожающе сказал: - Ты бы мне чаю лучше дал, придурок. Ничего такого у Кенни не было, о чём он мне обиженно сообщил: - С вами как лучше пытаешься, а вы оба, как один. Одному кофе, другому чай. Я был уверен, что в этот момент почувствовал настоящее счастье. Счастье не от того, что я остался жив и даже не от того, что жив остался Твик. У этого не было никакой разумной причины, а никакой неразумной я не знал. Просто необъяснимое, эфемерное что-то накрывает с головой, и ничего не поделаешь, приходится подчиняться. С этим странным счастьем ко мне пришёл смех и слёзы. А потом этот эпизод перерос в истерику, и в этой истерике, не в силах нормально соображать, не в силах перестать улыбаться и плакать, я обнимал Твика и Кенни, и настолько был поражён своей чувствительности, что готов был прямо сейчас объявить их своими братьями. Я понимал, что всё закончилось. Всё действительно закончилось, это большой шаг вперёд. Дальше будет что-то другое, что-то новое. Я понял это, потому что перестал жалеть о потерянных годах. Мне перестало навязчиво казаться, что в прошлом было оставлено всё самое прекрасное и самое важное, и я понял, зачем была нужна вся эта драка. И я, думаю, понял бы ещё куда больше, если бы неожиданно не включился свет. Странная чувствительность пропала, как не было. Ровное, хорошее настроение тоже. Кенни отлип от нас и спокойно осмотрелся, недоверчиво задержав взгляд на гудящей, повисшей на чёрном пыльном проводе лампочке. - Это что-то, да значит, - задумчиво протянул он, а потом снова обратил на нас внимание и устало вздохнул, - вы как хотите, парни, а я устал с вами возиться и ложусь спать. Твик продолжал задумчиво и недоверчиво смотреть на лампу и щуриться, а я не знал, что делать, потому что, в отличие от него, только пришёл в себя и не успел понять, что вообще я могу сейчас хотеть. Кенни, однако, оказался гостеприимным парнем и, лениво выгребая из шкафа серое тряпьё, пояснил: - Дома никого нет, кроме меня и Карэн, так что делать можете, что хотите, только тихо. Спать можно в любой комнате, кроме комнаты родителей – там чем-то ужасно воняет. На кухне разбито окно, а в гостиной весь диван в стёклах, так что не садитесь на него. Я понял, что спать можно только здесь, и что выходить нет особого смысла. Ещё я понял, что не могу так быстро привести в порядок мысли и чувства, а это казалось мне куда важнее, чем есть или делать, что хочется, только тихо. Твику тоже было неспокойно, он до сих пор так и не сказал ни слова, хотя обычно был более разговорчив и редко сдерживал себя, когда дело касалось чего-то пугающего или необъяснимого. Думаю, он чувствовал не только то же самое, что чувствовал я, а ещё и что-то своё, о чём он не хотел рассказывать. - Нет, мы никуда отсюда не пойдём, - в итоге сдавленно пробубнил Твик, устало поднялся и лёг на кровать, повернувшись лицом к стенке. Я вопросительно посмотрел на Кенни, и он кивком головы указал мне на ту же самую кровать, так что я кивнул и молча лёг рядом. У меня была отличная возможность подумать. Подумать о чём угодно, но голова была пустой и из ниоткуда напала странная апатичность, захотелось снова вернуться в бессознательное состояние и дать разуму просто перестать делать своё дело на пару дней. Всё, чего я хотел – это вернуться домой и просидеть там некоторое время, но всё вокруг вдруг стало мешать сделать это. Не знаю, как там с Кенни, но точно могу быть уверен, что с Твиком происходит что-то похожее, и это не даёт так просто выпасть из происходящего. Не уверен, что я могу что-то придумать и как-то с собой совладать. Слева зашевелился Твик, приподнялся, и я посмотрел в его живые, блестящие глаза с полной безнадёжностью. И нашёл поддержку. Что-то неопределённое было в его взгляде, но я точно нашёл понимание. Наряду со всем остальным, оно жило там, и сейчас, именно сейчас готово было закрыть глаза даже на то, что я сделал. Он смотрел на меня этим долгим, понимающим взглядом, и я приходил в себя. Как и всегда в такие моменты мы почему-то молчали до тех пор, пока каждый из нас не понимал для себя что-то определённое, и не замалчивал это глубоко внутри, не собираясь показывать. И если для меня это было что-то важное, но не самое главное, то Твик решал сейчас куда более значимую проблему, сидящую внутри него, потому что сказал, устало прикрыв глаза: - Дело не только в дружбе, Крэйг. А если не в дружбе, то в чём?