Тетраэдр

Я несу твое сердце в себе. Твое сердце в моем. Никогда не расстанусь я с ним. Эдвард Каммингс

R У Рафаэля всё внутри обрывается, когда он чувствует ответ на свой поцелуй. В голове ликует мысль, что Лео не против, Лео не прогонит, Лео испытывает нечто взаимное и такое же, что не даёт покоя и ему тоже. И Смотрящий с нахальной ухмылкой смотрит вслед Джонсу, который, перекрестившись, выходит на дорогу, ведущую в город. Руки темперамента в этот момент лежат на боках Лео, так как обнимать за пояс несколько проблематично – панцирь немного мешается, да и вряд ли Лео смог бы тогда почувствовать, как мелко подрагивают кончики его пальцев. И этот вот бум его внутренностей вообще ничто по сравнению с тем, что произошло после слов Лео о том, что он не отдаст его. Раф готов расплакаться от неописуемого ощущения счастья и тепла, от такой непривычной пустоты на месте волнений и беспокойств и мыслей «а вдруг». Он обнимает Лео крепче, снова целуя его, и прижимает его панцирем к стене. Те чувства, кружащиеся внутри него, просто невозможно как-то выпустить наружу, и единственное, что Раф может, это показать ему свою радость таким образом, мягко поглаживая одной ладонью его щёку и шею, а другой прижимая к себе тоже (не хочется ему делить Лео даже со стеной). После берёт лицо мутанта в ладони, поглаживает пальцами его кожу, смотрит в глаза и тихо шепчет, касаясь его губ своими: - Мы не попадёмся Им, Лео. Мы справимся. И осыпает лёгкими мягкими поцелуями его лицо, никуда не торопясь, и несколько шутливо кусает его за щёку. Азартно сверкает глазами, широко улыбаясь, позволяя себе чуть-чуть наглости опять. И прижимается к нему всем телом как-то ненавязчиво, бережно. И смотрит до ужаса… влюблено. - Кажется, я кого-то должен был прокатить на панцире, разве нет? – почти скалится, сверкая глазами, и тянет Лео за собой за руку. Раф умеет любить. Жаль, что люди не понимают этого факта. L Тревога, чувство вины из-за прямой причастности к случившемуся, скомканные варианты путей к отступлению, заметно давящая осознанием наступающей на пятки опасности атмосфера - всё это как-то незаметно отходит на второй план, а после исчезает совсем. На смену им приходит какое-то смешанное, но сильное чувство, наполняющее до отказа, в котором та самая тревога преобразуется в приятное волнение, вызванное чужими действиями, а опасность становится разве что каким-то возможным элементом игры, прибавляющей и усиливающей впечатления. Леонардо останавливает себя, одёргивает. Нет, игра - не совсем подходящее слово, потому что всё это здесь, сейчас, всерьёз. Для него важно признаться в этом самому себе, и это последнее, что он успевает сделать, прежде чем окончательно растерять все свои более-менее связные мысли под градом из поцелуев и мягких касаний, кожу после которых то ли действительно приятно покалывает, то ли ему это кажется из-за того, что ничего раньше он не испытывал и до него не боится дотрагиваться не кто-нибудь, а именно Раф. Он не ожидает от темперамента этих нежных порывов, которые помогают ему утонуть в незнакомых до этого момента ощущениях, а ещё в великолепных изумрудных глазах напротив. И тянется к нему с ответной лаской - положить руку на затылок, невесомо скользнуть к предплечью, ведя по линии шейных позвонков, провести пальцем по подбородку, когда губы вновь станут чуть ближе - лаской немного неумелой, но искренней. Похоже, смена настроения Рафа в какой-то степени заразительна, и когда тот напоминает об обещании покатать на панцире, мечник сначала даже не верит, что его сейчас прям возьмут и покатят. Смотрящий тянет его за руку и Лео со смехом поддаётся, бормоча о том, что Кейси будет недоволен, если узнает, что теперь не один может чем-то подобным похвастаться. - Эй, да ладно, я слишком тяжёлый. Ты меня не удержишь и я грохнусь, и будет хорошо, если мы оба не травмируемся. Раф! - когда его подхватывают за обе ноги, ничего не остаётся, кроме как сцепить свои руки вокруг шеи братца так, чтобы ненароком не задушить его. Лео непонятно чему продолжает мелодично смеяться, и таким его можно увидеть впервые, а ещё Лео дёргается, когда Раф пытается с ним идти, и всё таки добивается того, что они оба валятся назад, причём так, что Призрак оказывается на земле, а мутант падает на него сверху спиной, слыша стук панциря о пластрон и тихое «уф» откуда-то снизу. - Раф, ты как-то покраснел, - не унимается Лео, пытаясь сделать голос более серьёзным, что также впервые у него не получается. - Всё, слезай с меня, ты точно травмировался, идём к доктору. R Раф, тем не менее, вставать не спешит. Ему хорошо сейчас, как-то свободно и легко от осознания того, что не нужно пока прятаться от людей и в первую очередь от себя самого, ему хочется не то чтобы летать, а, наверное, парить по большей части. И сейчас, глядя в небо, он словно бы на самом деле ощущает себя парящим, не настоящим, не собой в какой-то мере, а простым сгустком свободной энергии, текущей по его венам в его мнимой материальности, лишь чуть больше половины приправленной тёплым счастьем и ненавязчивой привязанностью к существу снизу. Смотрящий переворачивается, справедливо предполагая, что так лежать Лео, вероятнее всего, не очень удобно, когда в чувствительный пластрон упираются ороговелые пластины карапакса. Раф не чувствует так биения чужого сердца, и ему совсем не нравится это. Он прислоняется к груди Лео щекой, закрыв глаза. И это на самом деле нужно ему, чтобы почувствовать себя вновь имеющим тело или стать по-настоящему свободным от себя. Сердце у Лео бьётся уже спокойно, но этого достаточно. Мутант слышит в нём всё, что хочет слышать. Слышит отголоски чужой жизни, чувствует себя частью чужого мира, куда никому нет входа (да и ему, наверное, тоже нет, он ведь ничем не отличается от всех, разве что своим видом), почти видит голубоватый свет чужого спокойствия. Спокойствие теперь подвластно и темпераменту. Но между тем внутри него разгорается осторожно несколько иного рода огонь. Огонь, признанный защищать то, что дороже всего на Свете, то, что он обрёл около двух недель назад. Всего двух недель… всего за две эти недели Лео успел стать частью его жизни, самой жизнью. Все эти сопливо-ванильные мысли не очень нравятся темпераменту, они кажутся ему неправильными. Он знает, что сможет показать Лео то, что чувствует, и иными способами. А Лео очень умный, он поймёт, что Раф хочет показать ему. Лео прочитает, прочувствует, прослушает. Раф сверкает на него своими глазами загадочно, будто сговорившись с кем-то, и, встав, резко поднимает и его тоже, после чего хватает на руки и идёт уже так, гордо вышагивая по дороге широкими шагами. Теперь Лео вряд ли уронит их обоих, хочет он того или нет. Раф хочет подарить Лео крылья. Такие же, как у него за спиной. Как говорила одна мудрая черепашка: «К чёрту гравитацию, черепахи рождены летать». И Раф хочет показать Лео, что это на самом деле возможно. И уверен, что сделает всё, чтобы помочь Лео оторваться от земли. Может, он не сможет до конца, но он очень попытается и будет рядом. Потому что теперь хрен куда Лео уйдёт от него (подтверждает он эту теорию укусом в чужую нежно-зелёную шею, который тут же обводит широким шершавым языком). Лео он точно не отпустит. L Прижавшийся к его груди Раф являет собой по истине милое зрелище, и Лео чуть приподнял голову, чтобы посмотреть на него и запечатлеть этот момент, отложить где-то в памяти. Смотрящий кажется ему абсолютно открытым и беззащитным, и если с первым мечник попал в точку, то вот насчёт второго поторопился, так как стоило потянуться к нему рукой, как его тут же хватают за запястье и, пользуясь тем, что он выведен из равновесия, аккуратно так сгребают в охапку, давая возможность снова на нём покататься, но уже на руках. Леонардо не против, так как здесь удобнее, никто не упирается твёрдым панцирем тебе в живот, поэтому сидит смирно, отстранённо задаваясь вопросом, не слишком ли он всё же тяжёлый. Он прислоняется к пластрону Рафа, отмечая про себя, что тот очень приятен на ощупь и не без шрамов. Лео водит по некоторым из них пальцем, остро ощущая необходимость не допускать того, чтобы брата смогли ещё хоть раз ранить так, чтобы оставить на нём след. - А куда мы идём? - решается спросить Призрак, почему-то не ожидая услышать ответ до того, как они доберутся. И тут же следом издаёт приглушённое «ауч», с трепетом понимая, что это - метка, и она нужна Рафу на нём точно так же, как ему, например, медитации. И Лео не нашёл бы возражений, так что и предупредить бы мог, зараза. Мечник опаляет дыханием шею Смотрящего. На миг может показаться, что он сейчас тоже укусит в отместку, но он лишь мягко касается сухими губами тёплой кожи, жмурясь от удовольствия. Он и не думает, что когда так близко с кем-то - это не неловко, это правильно и желанно. «Не с «кем-то», а с Рафом», - тут же мысленно поправляет себя Леонардо, но это ничего, он ведь только учится (учится чему?.. правильно любить? это так называется? а неправильно разве можно?). Ветер налетает неожиданно, хлёсткими порывами, и кареглазый вцепляется в Смотрящего сильнее, словно тот состоит из песка, и этот ветер - коварный и жадный - может унести его с собой. R Рафаэль смотрит на небо, совсем без радости отмечая, что всё такое красивое и романтичное на нём исчезнет за тучами и жёстким дождём. Главное, чтобы не ураган, о котором без устали бормотали в конторе уже с неделю. Тогда придётся туго. - Знаешь, есть одно место, где искать нас если и будут, то вряд ли так скоро, как в канализации, - темперамент трётся носом о щёку Лео, тихо усмехаясь, когда тот вот так цепляется за него. Он не смеётся, нет, просто не может поверить в то, что это на самом деле с ним сейчас. Это сродни настоящим чудесам, иначе не скажешь. Раф закидывает на голову Лео капюшон, кутает его в плащ, чтобы не замёрз, и сворачивает в сторону леса. Он помнит о всех ужасных животных там, о бродячих людях и маньяках. Но принимает это как защиту, как отвод для глаз. Это полезно. В лесу ветер не такой сильный, как за его пределами, но зато очень сыро и холодно. Раф тихонько тянет тепло от тела Лео на своих руках, поражаясь тому, насколько гармонично тот смотрится с окружающей их средой. Настоящий ребёнок природы. Идут они относительно долго, часто сворачивают и преодолевают различного рода препятствия, такие как поваленные деревья или холодные ручьи, или ямы, вырытые животными и людьми для поимки последних, или сами животные, внезапно появляющиеся из темноты. Но почему-то не нападающие, видимо, чувствующие, что здесь отчасти их собратья, а не враги. Но всё равно смотрящие настороженно. В старой заброшенной избе никогда не горит свет. Рафаэль бывал здесь от силы раза два-три, и то при крайней необходимости. О доме на окраине знал Кейси и знало руководство, об этой маленькой лачуге - никто. Здесь хранилось самое ценное. И здесь придется на время спрятаться им. Он опускает Лео на землю только когда они стоят на самом крыльце, слыша тихий скрип гнилых досок под ногами. Кто здесь жил раньше - загадка. Но сейчас никого здесь нет, и это на руку. Раф оглядывается, заглядывает в дом, а потом, убедившись, что опасности нет, позволяет Лео зайти первому. Он доверяет ему то немногое, что имеет. И получает намного большее, не имеющее материальности, но зато очень ощутимое и много значащее. - Располагайся, - говорит он, подбирая с пола у двери рюкзак. - Я схожу за едой и вернусь. Ухмыляется, видя недовольство в ответ, показывает кончик языка, притягивает к себе, целуя быстро, и уходит, стремительно скрываясь в темноте. Сам же идет обратно в город, чтобы забрать кое-что из дома. И возвращается только спустя полтора часа, неся в руках рюкзак Лео и свой собственный, мечи в футляре, которые нашел в шкафу, парочку автоматов и небольшой мешок с едой. Он знает точно, что в ближайшее время туда больше не сунуться. И поэтому забирает всё, что касается Призрака, забирает кое-что о себе, и забирает всё без исключения о них. И миллион раз, наверное, оборачивается, убеждаясь, что слежки нет. И, прислушиваясь к себе, понимает, что пока тихо и спокойно. И это очень радует.