Тетраэдр

Солнце в губы целовать, Запредельное пощупать Щупальцами, пальцами, глазами. Океан измерять в литрах Может показаться глупым, Вот и нет среди нас пионеров. В темноте все кошки черные, В темноте все птицы - вороны, В темноте нет ни красивых, ни уродливых. Темнота нас делает просветленными. Pur:Pur – В темноте

L Леонардо, перешагивая порог, осознаёт какую-то невероятную важность этого момента. Это убежище, которым зеленоглазый готов поделиться с ним, слишком долго пустовало, чтобы можно было назвать его временным домом. Но он слушает звук отдаляющихся шагов за закрытой дверью, и кладёт на её поверхность ладонь, скобля по ней кончиками пальцев, и понимает также, что это можно изменить. В отсутствие Смотрящего он успел облазить постройку вдоль и поперёк, поверхностно изучив изнутри. Ему почему-то сразу понравилось здесь. Эта избушка находилась в глубине леса и, не растревоженный шумом аэрокаров и визгом колёс машин, окружённый деревьями и животными, мечник чувствовал себя гораздо более защищённым, чем в какой-нибудь каменной коробке, будь она даже с новой моделью двери под кодовым замком (ему ли не знать, сколько всевозможных придумано способов взломать такие). А эти деревянные стены словно оживают, словно дышат вместе с ним, и их скрип - тихие жалобы на то, что они так долго упивались тут своим одиночеством. Эти деревянные стены напоминают Лео о планете, на которой он рос, и какой-то детский восторг овладевает им на короткие мгновения. Даже противная погода и уход Рафа не смогут омрачить его чувств. Не потому, что он вдруг стал меньше переживать за темперамента, а потому, что он знает: тот вернётся к нему сегодня целый и невредимый, разве что малость промокший под дождём. Понимая, что лампочки нет, да и электричеству взяться неоткуда, он не сильно расстраивается. Всё-таки тьму Лео считает своим другом, так как она ещё никогда не подводила его. Мутант вешает на спинку покосившегося стула свой плащ, чтобы тот просох, и в этот момент в голову ему приходит идея. Он находит какой-то тонкий прутик, пододвигает стул к столу и сооружает несложную конструкцию, благодаря которой прутик поднимает вверх капюшон плаща, опираясь при этом на стол. Да нет, он не настолько наивен, чтобы начать полагать, что это кого-то обманет, но точно знает, как этим можно отвлечь. Отвлечь всего на какие-то жалкие секунды, обескуражить, и порой этого бы достаточно. Он забирается на некое подобие антресолей, которое удачно было ничем не захламлено, и даже кое-как умещается там, почти не царапая верх панцирем. И выжидает, терпеливо и сосредоточено. Рафаэль заходит, запирая за собой дверь, Лео мысленно вздохнёт с облегчением (ещё бы, попробовал бы только это быть кто-то, кроме него). Смотрящий складывает всё то, что добыл, и ещё раз окидывает помещение взглядом и подходит к столу. А затем быстро разворачивается вполоборота, и это как раз то, что ему нужно. Панцирь всё же прилично так задевает верхнюю стенку, с противным скрежетом по ней проезжаясь, и это малость портит неожиданность нападения, но он не был замечен раньше, так что уже вряд ли что-то можно исправить. Призрак налетает на Рафа откуда-то со спины, и за счёт того, что прыгает сверху, валит его с ног. Мечник прекрасно понимает, что брат вполне может надавать ему за подобные выходки как следует, а уже потом разбираться, что к чему, но как-то не волнуется по этому поводу. Разве это того не стоит? В тот момент, когда они кубарем катятся по полу, можно в полной мере ощутить ловкость и изворотливость Лео, а когда ему наконец-то удаётся придавить темперамента к поверхности, нависнув над ним - его мощь, к которой он прибегает нечасто (лично при Рафе - впервые). - Теперь ты знаешь, как я буду встречать каждого чужака, пробравшегося на нашу территорию, - в его движениях, в его взгляде - вызов, который он бросает всему миру. И Лео уверен, что если кто-то и решится принять этот вызов, то это будет Раф. - Ну как, уже чувствуешь себя более защищённым рядом со мной? - интересуется Призрак, и в его голосе можно уловить небрежное хвастовство, которым тот надеется подстегнуть. Хотя он действительно немного доволен тем, что ему удалось застать братца врасплох. R Рафаэль совсем не ожидает нападения, но когда оно происходит, тут же начинает защищаться, краем сознания понимая, что никого, кроме них с Лео, здесь быть не должно. Он злостно сверкает глазами на Лео, щурясь, и тихо шипит: - Врезать бы тебе за это хорошенько, - и он врезал бы, но вместо этого резко перекатывается, подминая Лео под себя. Он проводит пальцами по налившемуся красным следу от его зубов, переходит на пластрон, оглаживая стык между пластинами. И задумчиво смотрит по сторонам, ища то место, с которого Лео имел наглость на него налететь. - Я думаю, тебе будет не очень удобно каждый раз туда забираться. Вряд ли там очень удобно, - и хлопает ладонью по чужому животу, ухмыляясь. - Я себя и так защищенным чувствовал. Но если ты меня обнимешь... может быть, лучше будет. Раф ведь тоже не пай-мальчик, наверное, даже что-то совсем противоположное, и он подтверждает это, щипая Лео за бедро, хмыкая самодовольно. Нечего тут устраивать ему микро-остановку сердца. - Я принес свечи, если что. И немного еды. Но вставать не хочется, так хорошо и удобно, а еще Лео живой (еще бы не был живым) и теплый, и к тому же... нужный, необходимый... любимый. Один такой. L Призрак обнимает, понимая, что ему становится не просто теплее, ему жарко. Да нет, не мог он простудится, слишком закалённым был, чтобы из-за такой ерунды снова свалиться в постель. - Свечи - это хорошо, хотя днём тут, наверное, будет светлее. С голоду мы тоже не умрём, это радует. О, да ты и мои мечи вместе с остальным оружием захватил. Спасибо, - он чуть улыбается, прислушиваясь к себе, и замечает, как в несколько раз ярче ощущаются прикосновения и как хочется продлить их, как трепещет всё его существо, когда он видит нагловатую ухмылку темперамента. Нет, нет… Лео узнал этот жар - заставляющий дышать тяжелее и чаще, неконтролируемый, всепоглощающий. Воображение подливало масло в огонь, подкидывая ему такие картинки и образы, от которых сводило низ живота, скручивало всё внутри только при мысли о возможности воплотить фантазии. Он привык справляться со своей естественной проблемой уже только тогда, когда она становилась очевидной, делал всегда всё быстро, сухо и бесхитростно, без каких-то лишних телодвижений и ласк, считая их совершенно ненужными. И теперь, не ожидая, что действия Рафаэля как-то поспособствуют… этому… Нет, он, конечно же, краем сознания это понимал, но ему, наверное, просто не хотелось останавливать, и вот теперь… Кареглазый не шевелится несколько минут, старательно пытаясь взять себя в руки, как-то унять эмоции тела, но это оказывается не так-то и просто. Эти несколько минут делают только хуже, Лео чувствует, как показывается из под пластин полувозбуждённый член. Чёрт возьми, у него встал. Ему ужасно неловко и стыдно, он прячет лицо в сгибе локтя, шепча: - Прости. Прости, пожалуйста. Ты… не мог бы слезть? R Рафаэль поначалу думает, что сделал что-то не то, что чем-то обидел или сделал что-то, чего делать нельзя. Но, приподнявшись на руках, видит, в чём дело, и видит также покрасневшие щёки и прикушенную нижнюю губу. Лео стыдится того, что его тело возбудилось, Лео тяжело дышит, задерживая дыхание, и всё ещё пытается контролировать это, борется… и Раф гордится собой, потому что это он сделал такое с Лео, и он благодарит Лео за то, что позволил. - Нет, - серьёзно отвечает он, хмурясь для правдоподобности, - не мог бы. А вот помочь – пожалуйста. Смотрящий ведёт руками по бёдрам мечника, мягко целуя его шею и прикусывая кожу, уже не метя, а просто делясь с ним чем-то, что внутри него. Раф искренне надеется на то, что Лео не прогонит, и даже связывает его руки плащом, оказавшимся рядом совсем кстати. Правда, жест скорее символистичный, нежели правдоподобный. Однако этого хватает темпераменту, чтобы продолжить покрывать тело Лео поцелуями-укусами и изучать его руками. Он опускается вниз, туда, где жарче всего, и ловко обхватывает ладонью чужой половой орган, слыша умопомрачительные звуки сверху. Лео пытается молчать, не выдавать себя, смущается, но Раф прекрасно видит и знает, что это, может, и заставляет Лео о чём-то там подумать, но всё же нравится. - Расслабься, детка, - почти мурлычет он, касаясь губами тёплого виска. – Просто доверься мне. Рафаэль целует его порывисто и грубовато, задевая клыками его губы и немного покусывая язык, и знает, что это отвлечёт Лео на некоторое время, знает, что Лео тоже будет бороться, что Лео, уже немного привыкший к подобному, будет стремиться к победе, и пусть неумело, но настойчиво будет отстаивать собственное право на управление. L Мечник позволяет связать себе руки, и ткани плаща так много, что становится для него плотным капканом, не только мешая разводить в стороны, но и во всём остальном значительно сковывая их движения. Он действительно полагал, что, скорее всего, Раф будет недоволен и даст ему просто пойти проветриться наружу, чтобы привести мысли (и себя) в порядок, но тот только раздразнивает ещё сильнее. И Лео не может не реагировать, и не может заставить себя наконец заткнуться, и уже не может сбежать или остановить сейчас, так как всё, слишком поздно. А ещё не может поверить, что это принимают так легко (его принимают). Половой орган твердеет под чужими пальцами, а его всего снова зацеловывают, и поэтому Лео крайне трудно сосредотачиваться на каком-то определённом ощущении, он старается разорваться между всеми, рассредоточится. Когда Раф отрывается, он бурчит своё «я не детка» и закидывает руки ему за голову, с силой тянет на себя, превращая ткань накидки между запястий в своё оружие, не давая таким образом отстраниться. Он целует на удивление нежно, тягуче-медленно и словно лениво, на этот раз не давая брать верх хаотичной страсти, позволяя привыкнуть к этой мягкости, а затем резко прикусывает язык Смотрящего, как бы ещё раз напоминая больше так его не называть. Потому что он и без того-то готов был провалиться сквозь землю, но вот теперь словно стало легче, он прислушивается словам темперамента и пытается просто взять и довериться, что получается у него не сразу. Лео тихо стонет в чужие губы, после чего откидывается назад и освобождает шею Рафа от давящего на неё плаща, его руки тянутся к испещренному шрамами пластрону, оглаживая его, и он ведёт пальцами ниже и ниже, желая не только получать наслаждение от чужих прикосновений, но и дарить его в ответ. R Стоны у Лео приятные и разгоняющие табуны мурашек под кожей так, что голова кружится и тело кажется совершенно чужим, разве что слишком чувствительным для такого. Но Смотрящий чувствует его как никогда лучше, каждую клеточку, каждую мышцу, дрожащую от нетерпения. Но спешить не стоит, у Лео наверняка это первый опыт (как, впрочем, и у темперамента, разве что последний ознакомлен со многим и частенько запирался в ванной), поэтому Раф медлителен и предельно мягок (насколько это позволяет ему его характер). Он мелко вздрагивает, когда пальцы Лео касаются его паховых пластин, но не отстраняется, тянет на себя конец плаща, развязывая его, но не убирая с рук, и немного ускоряется, лаская мечника чуточку грубее. Он не стремится показать ему боль, он хочет показать, что она не бывает болью, он хочет показать, что не хочет навредить, и он хочет показать множество контрастов и противоречащих ощущений. Рафаэль облизывается, когда его собственный член ложится в ладони Лео, и он готов к тому, что сейчас мечник может оттолкнуть, испугавшись, но нет, этого не происходит. Даже если Лео и испугался, он не показывает этого. И Раф благодарен ему за это тоже. Он лишь склоняется вперёд, целует быстрый пульс под кожей на чужой шее и упирается лбом в плечо мутанта под собой, придерживая свой вес одной рукой, стоя на локте. Движения другой то ускоряются (пальцы при этом сжимаются крепче), то замедляются (разжимаются и будто бы просто ласкают, унимая напряжение и возможную боль). А ещё часто движения мелкие, и их хватает для того, чтобы, не останавливая фрикции, ласкать и головку тоже, потирая гиперчувствительную щель на самой верхушке кончиком грубоватого пальца. И сознание темперамента плывёт медленно, а сам он, наверное, тает, жарко и шумно дыша на шею Лео, поджимая и облизывая губы время от времени. И он слышит этот приятный голос, звучащий в его доме две недели, преследующий его везде, где бы он ни был, повторяющий в его голове его собственное имя и тихий смех, и он слышит этот восхитительный голос сбоку. Боже, Лео по-настоящему нереален и невозможен… L Кареглазый старается найти ритм, заданный Рафом, двигать рукой примерно так же по всей длине ствола, иногда сбиваясь, но непременно находя его снова. Лео словно натянутая до возможного предела струна, которая неизвестно как долго сможет выдерживать игру чужих пальцев на ней, которая обязательно порвётся. Его щит самообладания растрескивается и разрушается, неаккуратной незаметной кучей валяясь теперь у трёхпалых ног, и восстановить его можно будет гораздо позже, но только по собственной воле внеся разрушителя в список личностей в пока что пустующей графе «исключение-из-правил». Теперь он уже не тот холодный чурбан, которого братец в нём так не любил, теперь он открытый, разомлевший, позорно всхлипывающий от наслаждения, что утягивает его куда-то всё быстрее вращающимся водоворотом, он старается сделать Рафу приятно так, как и ему самому сейчас, и всё это можно найти в затуманенном взгляде. Лео теряется во времени, и единственное, что для него имеет значение - это чужое горячее дыхание, такое же горячее, как и его обладатель. Рафаэль снова размазывает пальцем выступающие белёсые капельки по разбухшей головке и Лео понимает, что ещё немного, и он просто не выдержит. Поэтому хватает тёмно-зелёное запястье и подносит испачканную в естественной смазке руку к губам, в это же время чуть замедляя движения, но делая их более напористыми. Сначала он невесомо касается кожи, а затем очищает ладонь и пальцы от собственных солоноватых выделений короткими мазками языка. Мечник без задней мысли хочет показать темпераменту, как ему хорошо, как ему нравится в нём, в каждом его действии, всё от и до. Лео собирается недолго, видимо, готовясь к чему-то подобному ещё в тех самых фантазиях, в которых уже заранее успел испугаться и устыдиться, отсрочив тем самым всё это в реальности или даже избавившись насовсем. Вверх-вниз, вверх-вниз, чуть зажать головку между двумя пальцами у основания. - Возьми меня, - и, несмотря на шёпот, его повседневную размеренно-мягкую интонацию можно распознать. Лео хочет дать понять этим то, что соображает, что несёт, что отвечает за свои слова и не станет брать их назад, что он готов, что он не против, что ничуть не меньше хочет. Можно только предполагать, откуда он вот этого понабрался, но было кое-что… Лео проявляет свою искренность, шепчет так, словно доверяет Рафу какую-то очень важную тайну и ему удаётся унять дрожь в голосе, но от стремительно темнеющих щёк и шеи никуда не спастись. Он сейчас является наглядным примером того, как можно изменить весомость слов, только дав их произнести кому-то другому, ведь этот кто-то другой, как ни крути, сможет интерпретировать всё абсолютно по-своему. R Раф не знает, откуда Лео всего этого понабрался, но смутно подозревает сначала Кейси (а вдруг они были знакомы с самого начала, просто Лео не показывал ему свое лицо? А то подозрительно быстро спелись (и, нет, Раф не ревнует, ни капли, нет, просто однажды убьет своего лучшего друга, если заметит что-то такое за ним, и привяжет Лео к себе, и плевать ему на свободу передвижений и прочую муть)), а потом думает на телевизор, пульт от которого он видел в руках мутанта частенько. Только вот размышлять на эту тему нет совершенно никакого желания: Лео сейчас под ним, он просит взять его, просит, осознавая, на что идет, просит у Рафа, а не у кого-то другого, просит, ожидая продолжения, и темперамент не может заставлять его ждать. Он тихо шепчет его имя, выдыхая его, как сердце выталкивает кровь, и его пальцы скользят в рот Лео ненавязчиво, и сам он видит по затуманенному взгляду мутанта, что тот понимает, что и зачем от него требуют, и Раф едва сдерживается от стона, когда губы сжимаются вокруг его пальцев. И мягко отстраняет руку Лео от себя, прекрасно осознавая, что кончить раньше времени совсем не хочет. Только с Лео. Рафаэль растягивает его предельно осторожно и старательно, чтобы не было больно, ловит тихие всхлипы губами, и медленно и осторожно наполняет его собой, протяжно выдыхая. Внутри дрожащего Лео горячо и очень тесно, а на дне карих глаз плещется туманом окутавшее всё его естество вожделение, в котором Рафаэль узнает свое собственное желание. И это что-то необычное - понимать, что это одно желание на двоих, не приказ, не требование, а именно желание, язык двух тел, понимание двух душ. - Лео, - зовет он, заставляя - господи - брата сфокусироваться на нем, насколько это возможно сейчас, и медленно ведет языком по его губам, ловя кожей его дыхание. И когда Лео вроде как привыкает к нему, когда уже не всхлипывает от боли и неприятных ощущений, тогда только Раф позволяет себе первое движение... и уже не может остановиться. L Чувствуя нечто инородное внутри, Леонардо ощущает замаячившую на периферии сознания толику волнения, но не подаёт виду. Это волнение совершенно отличается от привычного, оно лёгкое, почти приятное, приходящее от осознания того, что в этом мире теперь есть тот, кому ты можешь позволить увидеть себя в новом свете, ничего больше не опасаясь и не сомневаясь. Такое впервые. Влажные от слюны пальцы Смотрящего скользят внутрь-наружу, разрабатывая проход, и Лео находит этот момент по-особенному интимным, потому что Раф готовит его для себя. И он постепенно расслабляется, так как зеленоглазый очень внимателен и осторожен, и он расставляет ноги чуть шире, облегчая доступ, и он благодарен ему. Особой боли нет, скорее какое-то странное, неизведанное ощущение с примесью небольшого дискомфорта, к которому добавляется невероятное чувство наполненности, когда Раф заменяет пальцы своим членом. Лео закусывает свою губу до крови, его мелко потряхивает, но он не позволяет себе зажиматься, стараясь привыкнуть. В этот момент он кажется открытым и очень уязвимым, одной рукой приобнимая темперамента за шею, а другой сжимая изо всех сил обнаруженный очень вовремя на полу скомканный плащ, уже давно потерявшийся было где-то под ними. Лео будто утопающий, для которого вдруг каким-то магическим образом становится возможным дышать под водой, и Лео дышит, в то время как язык Рафаэля мягко слизывает капельки крови с его губ. Раф сейчас словно вода, он обволакивает его всего, накрывает собой, а вроде бы его самые обычные прикосновения взрывают целые вселенные где-то внутри, под его пластроном, куда теперь вряд ли сможет добраться кто-то, кроме них двоих. Первые толчки возвращают к реальности, и всё бы ничего, если бы после одного из них он не почувствовал чего-то такого, что разом выбивает весь воздух из лёгких, и это «что-то» не было неприятным, как раз-таки наоборот. Задетый комок нервов заставляет его содрогнуться от стремительно расползающегося внутри наслаждения, задевающего каждый уголок его тела, распространяясь вверх по позвоночнику и в разные стороны разбегающимся волнами, по венам растекаясь дальше и дальше, наполняя до отказа, до невозможности. Услышав то, как Лео захлебывается стонами, давится своими словами, темперамент начинает целенаправленно метить в ту же самую точку, и Лео с силой вцепляется в его плечи. Слыша своё имя, больше не жмурит глаз, а снова смотрит прямо на него, что даётся непросто. Низ живота тянет, кончики пальцев покалывает, а мир внутри и снаружи словно бы разлетается миллионами острых осколков, блестящих наподобие глаз напротив, и мечник безостановочно целует-кусает всё, до чего только в состоянии дотянуться, и жадно принимает в себя Рафа, уже никак не пытаясь заглушать невольные вскрики. В какой-то момент удовольствия становится слишком много и Лео делает несколько движений Рафу навстречу, ощущая всё слишком сильно, слишком остро, и почти небрежно несколько раз проводит рукой по собственному половому органу, разрываясь на части из-за какого-то извращённого счастья от всего происходящего здесь. Лео кончает, пачкая пластрон белоснежными капельками спермы, и стенки его прямой кишки приятно пульсируют вокруг Рафа. И его очередной стон - глубокий и хриплый - слышен в тот момент особенно отчётливо. R У Рафаэля перед глазами плывёт весь мир и его очертания растворяются, словно он ослеп и не имеет возможности видеть снова, но среди всего этого неразборчивого хаоса чётко и ясно видно лицо самого близкого на всём Свете (и не на одном) существа, и Лео, его голос, его руки, его запах и тихие всхлипы-стоны, это то, что не даёт темпераменту потеряться окончательно в эмоциях и ощущениях внутри. Раф сжимает его бёдра чуть крепче, щуря глаза, и позволяет сознанию плыть, точно зная, что связь между ними с Лео не исчезнет от этого, наоборот, станет крепче, они словно бы переходят таким образом какие-то границы, выходя на новый уровень если не доверия, то хотя бы понимания. И это тоже очень хорошо. Сердце в груди бухает бешено и немного даже больно, не получая нормальной дозы кислорода, голова кружится по той же, впрочем, причине, но это нисколько не портит ощущений, лишь добавляет им какой-то тягучести, обобщённости, словно смазывая их, объединяя. Этот кокон удовольствия и жара вокруг почти обжигает кожу, проникая в клетки и поражая ядра, отчего кровь внутри – не кровь, а кипяток. Темперамент не сдерживается и тихо стонет, ощущая отчётливо, как плотно сжимает его Лео внутри себя, его самого трясёт от этого всего, и он стискивает зубы, издавая шипение, кончая следом за ним. Он не подумал о том, что Лео, может быть, не очень приятен тот факт, что Раф поспел запачкать его собой изнутри, и темперамент уже думает, как будет извиняться, когда, повалившись на тело под собой, лежит сверху и, крепко обнимая, дышит в нежно-зелёную шею. Мир очертания принимает всё равно, правда, видеть этого мутанту не хочется совсем. Сейчас для него есть только Лео – его Лео – и его тепло, а весь мир, окружающий их двоих, скрывается в темноте за закрытыми веками. Спать не хочется, но так будто бы лучше чувствуется сердце под чужим пластроном, лучше слышится успокаивающееся дыхание где-то сверху, и намного лучше вообще. К чертям весь мир, что не зовётся нами. Это то, что он хочет сказать, но вместо этого шепчет тихо, что Лео нужен ему, что Лео уже успел стать незаменимым, и пусть Рафаэль сам не понимает, почему и когда, как и зачем, но это факт. И отвергать его он не спешит, ему не нужно это. Единственное, в чём он нуждается, он держит в своих руках. Больше ничего. Только бы… только бы рядом, пожалуйста. Только бы навсегда. Только бы не ушёл… И Раф чувствует как-то в тёплом дыхании, что Лео не уйдёт. И расслабляется (спать не хочется всё равно). И Рафаэль неосознанно считает вдохи-выдохи, произносимые Лео, слушает тихие нотки в его голосе, когда тот вроде как пытается сказать что-то. И почти тонет в его объятиях, растворяясь в них и в тепле, которым Лео одаривает его. Это, наверное, единственное время, когда ему по-настоящему ничего не страшно (несмотря на всё, что он там говорил, уж он-то знает, насколько он боялся до Лео и насколько больше после его появления, ведь страх потерять невозможно контролировать, и Раф может лишь не показывать его, пряча за усмешками и грубоватыми фразочками). L Мечник обнимает осторожно и бережно, вскользь проводя подушечками пальцев по твёрдым пластинам карапакса, про себя радуясь тому, что имеет возможность вот так вот лежать с Рафаэлем, отчётливо слышать его голос сквозь плотную пелену неопределённой истомы и находить в себе силы замирать на доли секунд, вникая в смысл произнесённых слов. Он даже пытается что-то ответить, но язык заплетается, не слушается, и поэтому Лео неуверенно замолкает, отстранённо думая о том, что Раф поймёт, обязательно поймёт, но под утро всё же стоит сказать нечто более внятное. До Лео постепенно доходит, что зеленоглазый кончил в него, из-за чего внутри него влажно и горячо. И ему вдруг кажется это в какой-то степени правильным, ведь это не даст ему усомниться в правдивости здесь произошедшего, это не позволит ему на следующий день, у ручья, разглядывая своё отражение в безмятежной глади воды, не вспомнить всего сказанного и всего прочувствованного. Он наверняка будет в тот момент очень много думать об… изменениях. Думать-думать-думать обо всём, создавая из обрывочных фрагментов чёткие картины и образы. Он кладёт ладонь на тёмно-зелёную шею, поднимает руку чуть выше, останавливаясь, чтобы слегка погладить пальцем щёку и почувствовать чужой пульс, замедляющийся одновременно с его собственным. Эта ночь заботливо обернёт их собой, укроет невидимой тканью из приятного мрака и прохладного воздуха. Пусть ненадолго, но она избавит от всех волнений и от осознания приближающихся неприятностей; от людей и от человеческих законов, от чужих правил; от надоедливых мыслей и множества вопросов. Они смогут задать их друг другу потом, уступив сейчас место чему-то более простому и значимому.