Тетраэдр

Каждый шаг подобен восхождению на гору, С каждым вздохом все труднее верить. Ты преодолеваешь это несмотря на боль, Выдерживаешь натиск урагана, Чтобы понять лишь одно. Adam Lambert - No Boundaries

M Каждый серьёзный вопрос, непосредственно касающийся его повседневности и его жизни в целом, и каждый ответ на любой из них так или иначе связан с Донни. Порой, конечно же, нужно было отвлекаться от основной темы, переходить на что-то, что тесно с ней связано, и просто следовать дальше витиеватой тропе, но и тогда бы всё равно в любом случае можно было в очередной раз понять, что все ниточки бесконечной паутины ведут в одну-единственную точку. Кого вы считаете своим лучшим другом? Донни. Кого вы могли бы назвать крутым? Донни. Кто для вас является примером для подражания? Донни. Кто самое близкое для вас существо? Донни. Донни - всё для него. И Микеланджело принимает этот факт довольно просто, прямо как умник без лишних возражений принимает аксиомы в своих толстенных потрёпанных учебниках, которым уже лет, наверное, сто с хвостиком. Он чувствует себя непременно нужным, когда видит его улыбку (мягкую и непринуждённую) в ответ на свою (неловкую и счастливо-глуповатую). В лаборатории Донателло проводит очень много времени, и Майки уважает его работу и силу, адское терпение, которое тот к ней прикладывает, поэтому старается не мешать и не лезть под руку, но у него не всегда получается. Иногда из-за этого брат запирается на столь длительное время, что младший пугается, паникуя, а потом, когда Донни выходит выяснить, что за шум, смотрит на него остаток дня с обидой и осуждением, как бы говорит всем своим видом: «Эй, ну, неужели ты мне настолько не доверяешь?» - и отказывается понимать, что это ради его же безопасности (ведь когда пускаешь в ход химические или взрывоопасные вещества, то это уже не игрушки, и если вдруг хоть что-нибудь разобьётся или сдвинется на сантиметр не в ту сторону…). Почему-то Майки уверен, что когда Донни рядом, пусть даже не рядом-рядом, а где-нибудь в соседней комнате, то ему не грозит опасность. Ведь владелец бо сосредоточенный, строгий, но справедливый, умный и добродушный, всегда имеющий запасной план. Перед Майки ещё в подростковый период создаётся идеальный образ, и только совсем недавно он понимает, из-за чего же конкретно это произошло. Он просто влюбляется, медленно и неумолимо, как последний мальчишка, и все недостатки меркнут и исчезают, а может быть, просто какие-то возможные минусы начинают восприниматься как тоже нечто не менее важное, превращаются в изюминку, без который Дон был бы уже каким-то не таким. Микеланджело старается поменьше об этом думать, ему не хочется заниматься философствованиями и самобичеванием, по крайней мере до тех пор, пока его чувства остаются при нём и никому не мешают. Он не видит в них чего-то ужасного или плохого, просто не-братская любовь - это та самая, которая и была раньше, только видоизменившаяся, это ещё одна из ниточек, ведущих к Донни, просто единственная, берущая начало где-то в сердце. И всё равно как-то… тяжело. Не из-за того, что им в последнее время живётся совсем плохо, а из-за того, что старший весь будто бы засыхает на глазах, винит постоянно в чём-то себя. Но Майки не поддаётся унынию и лишь чаще входит без стука с кружкой тёплого какао в руках, пледом, а ещё, бывает, заговаривает умника во время своего визита, и тот отвлекается, а когда понимает, что его подловили, вид у брата становится таким воодушевлённым, что прерывать как-то не очень хочется. Голубоглазый всё такой же весёлый и беззаботный, вот только всё чаще с приближением ночи чувствует свербящее внутри него беспокойство, и он мечется в своей кровати, когда планета спит вместе с ним, и шепчет имя брата, комкая простыни, оставляя тоненькие ниточки слюны на подушке и иногда кусая её край. И о содержании снов (плохих или хороших) можно догадываться по интонации, с которой тот свистящим шёпотом произносит раз за разом одно и то же имя. А просыпается он, с трудом разлепляя глаза, иногда даже не совсем понимая, реальность это или же он окончательно забылся в беспокойной дремоте и ему кажется. И изредка… ещё… ну, в общем были у него сны и эротического содержания, но он отмахивался от них, подсознательно будучи абсолютно уверенным в том, что для них же будет лучше, если он будет игнорировать некоторые свои прихоти и останавливать некоторые порывы. Можно ли это было назвать каким-то предчувствием надвигающейся опасности? Кто знает. Случилось то, что случилось, и развернуться назад не представляется возможным. Их схватили и увезли куда-то, и разве могли они вдвоём, без оружия, справиться с группой вооружённых, хорошо подготовленных… людей? Люди на их планете бывали нечасто. Их ждали длинные, однообразные дни, полные мучительной неизвестности, тщетные попытки к бегству, эксперименты, анализы, проверки, даже разговоры с психологом. И Майки делает всё, что не разозлить и не быть заподозренным в чём-либо, Майки предельно осторожен, потому что Донни где-то здесь и он может пострадать. В этот раз их впервые запихивают в одну камеру и куда-то в ней везут, и ему уже ничего не важно, всё теряет свою значимость, потому что он наконец-то может обнять старшего крепко-крепко, протянуть с запинкой своё «чувак, я так по тебе соскучился». Знал бы он только тогда, куда и зачем их везут… D Донателло на самом деле очень ценит то, что Майки рядом с ним, он принимает его заботу, вроде бы незаметную и ненавязчивую, вроде обычной кружки с горячим какао или простого «спокойной ночи, бро, постарайся не засиживаться», и дарит взамен почти такую же, по ночам приходя к нему и забирая себе его боль. Он мог бы смыть её с рук, мог бы забыть о ней, мог бы так и приходить каждую ночь до бесконечности, накрывая брата собой, словно вуалью-невидимкой, чтобы боль уходила, не находя его. Но он ценит и её тоже, мягко поглаживая младшего по щекам и шепча тихо, что всё хорошо. И когда их хватают, сдаётся первым, не совершая резких движений и не провоцируя на стрельбу или грубую силу, потому что их скорее всего заберут в Другой Мир, а по дороге может случиться всё, что угодно, и он вряд ли успеет как-то облегчить страдания пострадавшего или немного подлатать раны, чтобы не кровоточили и не загноились. Именно по этой причине, прикинув, что им в любом случае не победить без оружия, он кладёт руку на плечо Микеланджело, показывая ему, что сейчас его защита сделает только хуже. И их увозят. Всё время, что они проводят в камерах, отделанных звуконепроницаемой материей, отдельно друг от друга, шестоносец совсем не знает, что происходит с младшим, потому что они не видятся, не слышат друг друга, на всякие исследования их водят поочерёдно. Видимо, считают, что они опасны, когда вдвоём. Видимо, боятся. В этом мире людей и старых технологий Донни не по себе, как, впрочем, и Майки тоже. И без поддержки последнего ещё хуже. Оставшись без работы, не имея возможности занять руки хоть чем-то, он часто прощупывает стены, давит в самые мягкие места, ощущая где-то запах крови, и стучит по пустым местам костяшками пальцев. К дверям не подходит, игнорирует также камеру, красным глазом сверкающую в углу комнаты. Он знает, что за ним следят. Но ему нечего скрывать. Донни думает о том, что к моменту их освобождения (если они доживут до него, если они вообще будут, или какое будет освобождение или от чего – вопрос, на который ответ маячит где-то, но Донни не хочет видеть его, не замечает) его голос либо будет сильно хрипеть (он долго молчит и к тому же по ногам неплохо дует), либо его не будет совсем (вероятность разучиться говорить тоже велика, хотя ему не особо грозит, он часто молчал за своими исследованиями, но чаще говорил сам с собой вслух, так ему думалось намного лучше). И Донни не сидит на месте, потому что ему холодно здесь, и он ходит по комнате кругами, почти не останавливаясь, часто втягивает голову в панцирь, прячась, теребит концы оранжевой ленты на левом запястье, чтобы не немели пальцы рук, чаще развязывает и завязывает её, разминаясь, и потирает руки о стены, стирая ладони до ожогов. Зато не так холодно. Донни не любит, когда его пальцы ледяные. А ещё, согревая их своим дыханием, он вспоминает, как раньше, когда была такая возможность, в своих руках его руки держал Майки, своим дыханием согревал Майки, улыбку и блеск голубых глаз дарил Майки, рядом был Майки, всегда был Майки, Майки, Майки… Майки был почти что смыслом жизни для шестоносца, он уже не представлял свою жизнь без него. Но он не мог даже подумать раньше, что эта его привязанность неспроста взялась, что она имеет основу в поведении младшего, в его тепле и его заботе, в его искренности и его широкой и светлой душе… а теперь вот… думает. Тут нечего делать больше, когда восстанавливаешься после очередного анализа или опыта, и Донателло даже рад такой возможности разобраться в своей жизни с самого начала, расставить по любимым полочкам и понять кое-что для себя. Понять, что… Майки нужен ему, да. Но Донни не знает совсем, испытывает ли он какие-то чувства по отношению к нему, потому что он нуждается в глазах младшего, нуждается в его голосе и звонком смехе, и он надеется, что, когда он сможет прикоснуться к нунчаконосцу, он сможет и понять всё, что его беспокоит сейчас. И когда их двоих вывозят куда-то в одной камере, шестоносец обнимает Микеланджело в ответ ничуть не менее крепко, может быть, даже крепче, и вжимается в его шею лицом, с лёгким страхом понимая, что… да, господи, его сердце бешено колотится в груди, и ощущение такое, будто сейчас оно пробьёт рёбра и пластрон и ворвётся в грудь Микеланджело, убив их обоих или слившись в одно целое. И Донни не знает, любовь ли это (та ли это любовь), потому что в книгах о теории большого взрыва, о теории механики и прочих теориях о подобном не упоминалось. До психологии мутант толком не дошёл. Поэтому, прижимаясь к сильному телу, заключившему его в крепкие объятия, прижимаясь к холодному пластрону и тёплой коже, прижимаясь к чужому сердцу, шестоносец пытается понять, то ли это чувство, которое испытывает Майки. И по угнетённому состоянию внутри понимает, что толком понять ничего не может. Он впервые чего-то не знает. Но трепет внутри чувствует и цепляется за него, растворяясь. А потом их привозят в какую-то… операционную? - где стальные столики из медицинской нержавеющей стали блестят в свете софитов, слепя глаза, и ремешки-фиксаторы совсем не радуют шестоносца. Он хочет спросить, что с ними собираются делать, потому что он вроде как начинает паниковать, но голос его не слушается. Здесь очень холодно. Здесь страшно. И здесь пахнет кровью и смертью. Лежать на панцире в итоге оказывается совсем неудобно, но их всё равно укладывают, несмотря на то, что мутанты задыхаются в таком положении (кожа шеи натянута спереди, дышать очень трудно, а ещё эти запахи… будто забивающие дыхательные пути и замедляющие работу лёгких). К ним присоединяют кучу проводков, в руки вводят множество катетеров (это даже больно), и по команде в трубках начинается движение кислорода и разноцветных жидкостей. Донателло чувствует, что дышать почти невозможно, на грудь будто давит многотонный пресс, опускаемый на него незаметно и очень медленно. Он едва поворачивает голову, скашивает глаза, и видит, что Майки ничуть не легче, а ещё он видит взгляд Майки, устремлённый к нему, и видит борьбу внутри него. Он едва охает от догадки: Майки борется с тем, что пытается его убить, борется с монстром в трубках и катетерах, чтобы видеть его, Донни. Шестоносец сжимает пальцами концы оранжевой ленты на своём запястье, не в силах отвести взгляда от лица нунчаконосца. И не видит того, как Майки сжимает фиолетовую ленту, повторяя. И только сейчас понимает, как страшно ему потерять этого мутанта… мутанта, ставшего ему не кем-то для жизни, не причиной для неё, а самой жизнью. А после темнота медленно, но верно окутывает их обоих, погружая в свои ледяные, обманчиво-нежные объятия, чтобы вскрыть их грудные клетки и сожрать отравленные не проверенным лекарством органы. Это не может быть концом. Это не может быть…