Тетраэдр

Ничто, что я когда-либо знал, не заставляло меня так себя чувствовать Ничто, что я когда-либо видел, не заставляло меня хотеть остаться Но вот я здесь – жду тебя Brayan Adams – Nothing I've Ever Known

L, M В их домике тесновато для четверых, но это совсем не то, на что они точно бы обратили своё внимание. Были и более важные вопросы, которые Майки незамедлительно вывалил на старших в тот же вечер. Благо, Лео удалось убедить всех просто для начала поспать, а когда они улеглись, пробрался поближе к двери, сел возле неё, да так и просидел до утра. И он любовался спящими братьями, охраняя тишину и спокойствие хотя бы какие-то эти несколько часов, просто прислушиваясь к звукам леса и заодно к себе самому. В тот момент ему не хотелось спрятаться под своей накидкой или продолжать тщетно пытаться создать какое-нибудь равновесие в мире людей, потому что теперь у него был свой собственный мир, где это самое равновесие тоже было бы очень кстати. На следующее утро им со Смотрящим приходится-таки пытаться унять любопытство новоприбывших и они вкратце объясняют им, что да как, опуская, естественно, некоторые детали, о которых не стоило говорить. Рассказывают о том, как в спешке придумывали план, как добывали нужную информацию, как искали какое-то необходимое оборудование и как им удалось не без помощи некоторых своих неплохих знакомых, заинтересованных в этом, взломать главный компьютер, обезвредив противников хотя бы на небольшое количество времени. Рассказывают о том, что также как и они не подозревали о существовании друг друга, о том, как столкнулись. И утомлённый под окончание истории Майки вдруг вспоминает о своём обещании, находит где-то старые корявые ножницы, аккуратно вырезает на фиолетовой ленте прорези для глаз и надевает её на Донни. А потом заявляет, что он офигенски красивый и что этот цвет вот прям очень подходит под цвет его глаз. Видя, как владельцу бо неловко, Лео говорит, что ему и правда идёт, и он вовсе не льстит в тот момент, а просто не видит ничего плохого в том, чтобы согласиться с воодушевлённым весельчаком, хотя совершенно не разбирается во всей этой ерунде про совместимость тех или иных цветов. Общий язык они находят далеко не сразу. Были недопонимания, как небольшие, так и масштабные стычки, но это был тот случай, когда каждый учился на своих ошибках и старался сделать так, чтобы и другой их избежал. И со временем как-то привыкаешь, а уже потом стараешься пойти навстречу и попытаться понять. Сначала просто приглядываясь друг к другу, с каждым днём они узнавали о себе и о других чуть больше и больше, и порой казалось, что тебя никогда не перестанут удивлять и шокировать, даже в том случае, если вдруг ты уже начинаешь думать о том, что видишь эту черепашку насквозь. А ещё совсем недавно мечник начал проводить тренировки, на которых частенько просил Рафа помочь ему показать тот или иной приём, научить младших чему-то своему. Появлялось недовольство и возражения, но Лео их довольно резко пресекал. О его доводы и фирменную морду кирпичом разбивались все попытки что-то ему доказать. Он говорил, поднимая их всех с утра на лёгкий спарринг, что враг не будет стоять у постели и ждать, когда они там досмотрят свой сон, а также в случае, если многие из его попыток донести всю важность и полезность занятий не были успешны, приводил в пример им один и тот же случай, который не хотелось вспоминать, и каждый раз спрашивал о том, что бы было, если бы они не пришли тогда за младшими. Вскоре этих четверых вполне можно было назвать командой. Донателло был самым умным из них, всегда старающийся быть настроенным нейтрально к происходящему; Рафаэль был их силой, как физической, так и духовной, и, глядя на него и его уверенность, вроде как непроизвольно начинал верить в то, что всё получится; Микеланджело стал цементом, без которого развалились бы кирпичики крепости, он никогда не проходил мимо и его завидный оптимизм и лёгкость восприятия явно передавались воздушно-капельным; Леонардо же старался привести их всех к какому-то подобию гармонии, прекрасно осознавая необходимость каждого, не любил даже самых мелких ссор и вроде как старался поддерживать мир. Призрак ясно дал понять зеленоглазому, что не хочет, чтобы младшие узнали об их отношениях, по крайней мере не сейчас. Дело было вовсе не в том, что он боялся заявить о них, и хотя это было бы очень смущающе для него, но он вполне мог это сделать. Дело было в реакции остальных на это, Лео боялся как раз того, что Майки и Донни отнесутся к подобному резко негативно (ведь они не знают, как те воспитывались) и тогда это вмиг разрушит всё ту хрупкую связь, которая совсем недавно появилась между ними. Поэтому он сдерживался при ребятах и неоднократно одёргивал Рафа, иногда очень ловко переводя всё в шутку, но не мог не замечать странностей в темпераментном братце, которые выявил ещё до переезда. Переезд… ах да, об этом тоже не стоит забывать. Однажды Лео куда-то пропал. Просто тогда Майки встал ночью по естественной нужде и прежде, чем после всех своих важных дел снова завалиться на импровизированную кровать из старого матраца, понял, что мечника нет. Он действительно выглядел очень взволнованным, поднял много шума, когда разбудил остальных, и Донателло чудом удалось успокоить их с Рафом и уговорить подождать до утра. Этот загадочный умник… он словно чувствовал что-то тогда, словно знал что-то, чего не знали они, но не был в этом уверен, и Майки это почему-то очень не понравилось, и почему именно, он до сих пор не смог понять. Лео приходит под утро. Принимает все укоряющие взгляды и крики, опуская голову и не ставя и слова против, он понимает, что не прав, понимает, что провинился, и признаёт это. А потом, когда буря утихает, он рассказывает им о своём небольшом путешествии по канализации, о том, как заблудился, о том, что должен им кое-что показать. И спустя несколько дней остальные всё же поддаются на его уговоры, они все вместе, немного поплутав, приходят в давно заброшенную часть канализации и, безмолвно соглашаясь друг с другом, единодушно признают это место… очень подходящим для дома. Здесь располагалась раньше какая-то закрытая секция, так что их в любом случае будет очень трудно отыскать, а если ещё и Дон применит свои способности, замаскирует тут всё как-нибудь… Сегодня они под покровом ночи перетащили сюда всё, что могли перетащить. Ещё успеют обустроиться и всё расставить, но не сейчас, потом, и когда старшие расслабленно плюхаются на диван, Микеланджело как-то заговорщицки смотрит на умника, незаметно подмигивая ему. R, D Всё это довольно странно и необычно, а ещё кажется лишним поначалу. Принять одного мутанта было сложно, а принять аж двоих сразу в добавок к первому… темперамент не против совсем, нет, но привыкает, наверное, дольше, чем Донателло, который строит на тему их вынужденного неосмысленного расставания множество различных теорий, не зная точно, какая из них более верная. Вопрос об этом решает пришедший однажды в дом Кейси, на которого Майки успел напасть раньше, чем Раф среагировать. В общем, разнимать и объяснять, что человек – друг, что он точно не принесёт им вреда – сложно, особенно когда в противовес данности ставится простое «он работает на Них, он точно в заговоре против нас», но Раф не теряется и говорит спокойным (!) тоном, что Кейси и рассказал им про то, что этих двух держат в лаборатории. Рассказал и проверил всё от и до, жертвуя не положением или статусом, а своей жизнью. Тогда Майки вроде не так скептично против него настроен, но следить не перестаёт. Джонсу не очень уютно, но он с интересом разглядывает новоявленных братьев, отвечая на вопросы темперамента и задавая свои изредка. И вскоре уходит, пообещав, что если что-то случится, он даст об этом знать. Братья кивают, не шутя и не веселясь, они понимают, что дело принимает серьёзные обороты. А потом Майки шутит как-то, сглаживая обстановку, Донни улыбается, тихо смеясь, а Раф, взбешённый очередной глупостью со стороны младшего брата, лепит ему подзатыльник и удаляется обратно в дом. Шутить он не намерен даже сейчас, когда вроде бы всё хорошо. И когда ночью Лео так и не появляется, становится совсем плохо. Раф не чует беды и опасности, но ему не спокойно внутри, нет. Он переживает всё равно. Донателло очень убедителен, когда говорит им, что с Лео всё в порядке и он точно вернётся утром. И тогда темперамент думает с сожалением, что он не настолько хорошо знает Лео и не может предугадать его действия. И когда меченосец возвращается, он уже внимательнее к нему обращается, присматривается, прислушивается, пытается что-то почувствовать. И это становится для него как будто бы очередной тренировкой, какими обычно Лео изводит их (Раф совсем не против, нет, нет), только индивидуальной, назначенной им самим себе же самому. Спустя некоторое время, когда они переезжают, мутант уже знает, что Лео любит тишину и порядок, что для Лео очень важна сохранность их семьи (для Рафа, впрочем, ничуть не меньше), что Лео пьёт чай без сахара (хотя того навалом), что Лео снова залипает и подолгу не выходит из этих странных трансов, а потом ходит какой-то потерянный и будто бы не до конца влившийся в реальность. Тогда Смотрящий ненавязчиво его обнимает, словно бы делясь с ним тем спокойствием и буйством чувств одновременно, что испытывает сам. Иногда Лео не против, а иногда он отталкивает и тихо ругается, сверкая на него глазами, и неизменно краснеет. Такой Лео забавный и милый, и Раф берёт на заметку, что злить его надо почаще. Также братья замечают, что Лео отлично справляется с обязанностями главного, являясь хорошим командиром-стратегом и просто замечательным старшим братом, беспокоящимся о каждом члене их маленькой семьи и иногда этим раздражающий. Рафаэль боится взваливать всю ответственность на себя, понимая, что рулю не потянуть всю машину, и помогает ему. Братья же не собираются чем-то уступать. Ведь без основы и без топлива транспорт с места не сдвинется, так в чём проблема? Лео ведёт их за собой, а они следуют и ведут его сами, взаимодействуя, словно четыре важных факта для четырёх нуждающихся. Лео просит помощи сверху, но получает её от трёх окружающих его мутантов. Они дарят заботу каждый по-своему: Донателло интересуется его самочувствием и часто говорит с ним о прошлом, сравнивает; Майки приносит ему иногда еду, когда Лео, залипнув снова, отключается от мира на несколько часов, весельчак ставит тарелку перед братом и уходит, чтобы не мешать, а потом говорит ему, что переживает, когда с ним такое происходит (Лео в такие моменты неловко улыбается, трёт затылок и отводит взгляд вверх и вбок, говоря, что так нужно, впрочем, никто особо не верит, но и против ничего не имеет); Рафаэль же делает это не совсем заметно, он просто рядом и готов подхватить, словно он стоит снизу с раскрытыми руками, чтобы поймать его, когда тот будет прыгать с дерева, и непременно поймает его. Тем не менее, старшие стали часто замечать странности в поведении младших тоже. Они обмениваются вопросительными взглядами, словно спрашивая друг друга «что не так? У нас что, крошки на лицах?», качают головами и отводят взгляды, толком ничего и не узнав. А заговорить на эту тему не могут, считают, что не о чем волноваться. Однако же Лео и Раф часто сидят в одной комнате (комнате Лео чаще) и говорят на эту тему, пытаясь догадаться, что же происходит на самом деле, и тогда Рафаэль впервые предполагает, что у тех творится что-то похожее на то, что происходит между ними двумя. Лео молчит долго, но по глазам темперамент видит, что не прогадал. Бывает, Раф уходит сразу, когда Лео замолкает, видимо, задумавшись, уходит, чтобы не мешать. А иногда не даёт ему уходить в себя, ругается («чёрт, да сколько можно? Мне теперь тебя ещё и к мыслям твоим ревновать что ли?») и лезет к нему, наваливаясь на него всем телом и целуя так, что Лео не может думать вообще о чём-то (или о ком-то). Бывают моменты, когда Лео пытается прервать его, говорит, что должен подумать и разобраться, но у Рафа есть прекрасный способ заткнуть его и пресечь попытки остановить его на корню. И сколько бы он ни делал так, а способ всегда срабатывает. Донни же часто думает по поводу их с Майки, хотя работы теперь по горло и выше. Он всё не может понять, чем отличается простая любовь между братьями от той, что объединяет тех людей, которые не вместе с рождения. Он знает, что разница есть, но отчего-то не чувствует. И однажды сдаётся, проклиная себя за эту глупость, и приходит к Майки. Он долго молчит, глядя на вопросительно смотрящего на него младшенького, оторвавшегося от какой-то книжки с картинками (Донни точно узнаёт в ней «Маленького принца», которого читал ему давно), потом отводит взгляд, предательски краснея, и чем больше он думает об этом, тем сложнее ему задать интересующий его вопрос. Майки в конце концов не выдерживает, откладывает книгу и спрашивает, что случилось, с любопытством в голубых глазах рассматривая покрасневшие щёки и красивые глаза, обрамлённые в фиолетовую повязку (у Майки такая же лента на лице теперь, разве что оранжевая, Донни отдал ему её, когда они пережили первый рассвет в этом Мире и на свободе, и этот момент казался ему самым подходящим, Донни назвал младшего своим солнцем и рассмеялся, видя восхищённо блестящие глаза напротив). И тогда Донни, чертыхнувшись, спрашивает, немного волнуясь (немного много), и голос его почти незаметно дрожит: - Майки, можешь объяснить мне, что такое… - он поджимает губы, несильно закусывая нижнюю, и тихо выдыхает, поднимая глаза, - что такое эта любовь? Я просто… я просто хочу разобраться в этом. Чтобы кое-что понять. Он хочет добавить, что это важно для него. Но по глазам Майки видит, что тот понимает это и так. И сейчас думает о том, как правильнее ответить на этот вопрос. И отчего-то Донни хочется, чтобы Майки не рассказывал, а показал (Донни готов убиться за это желание, но он не может сейчас). L, M Лео и раньше задумывался о том, о чём они иногда рассуждали с Рафом за закрытыми дверями его комнаты, но как-то не спешил делать однозначные выводы. Эта мысль не была основной для разговоров, вовсе нет, просто посещала их головы довольно часто, особенно в последнее время. И он смотрел порой на Донни или на Майки так пристально из-под полуопущенных век, что становилось как-то совсем не по себе, поэтому когда сегодня, ближе к полудню, лидер неожиданно против его воли выволакивает его из комнаты, что-то бурча о пробежке по канализационным тоннелям и о том, что тот уже совсем засиделся, младший очень недоволен тем, что его оторвали от чтения, но в то же время боится выговора (непонятно, правда, за какие провинности). Но ничего такого необычного не происходит, они действительно просто пробежались недалеко наперегонки, а когда спорить насчёт того, кто из них победил, надоело, мечник осторожно спросил про Донни, и Майки понял в тот момент, что кареглазый как обычно очень долго и придирчиво формировал вопросы, что пробежка - это лишь предлог для разговора. Да-да, он тоже умеет быть проницательным. И Майки тогда ответил, и вот так слово за слово развязался разговор о их детстве, о том, как они росли, но в основном о Донни. Он рассказывал, всё-всё-всё, не видя смысла чего-то таить, и это словно бы окрыляло его, потому что ему не свойственно было вспоминать что-то плохое, он наслаждался всем тем хорошим и светлым, что было. Но всё-таки Майки заподозрил неладное, когда как бы между прочим Леонардо поинтересовался, не доводилось ли им с братом встречать когда-либо черепах-мутантов противоположного пола. Он ещё очень удивился и напомнил, что прямо как и они с Рафом не знали, что где-то есть такие же зелёные парни, как и они. Кареглазый кивнёт и извинится за то, что бывает иногда таким забывчивым. И Майки тогда ни за что не поверит в забывчивость старшего и задастся вопросом: а что, если Раф с Лео встречали мутантих каких-нибудь и просто соврали им? Поэтому он не придумывает ничего лучше, кроме как спросить напрямую у зеленоглазого об этом, ну, встречали ли они женщин-черепах, и будет убегать от него с весёлым хохотом, крича о том, что они все от него тут явно что-то скрывают. Лео в тот момент пообещает себе, что никогда больше не станет лезть к нему, если это не будет чем-то действительно серьёзным, потому что… ох, ну кто же тянет его за язык? А вот теперь Микеланджело бы пора начать волноваться, так как умник приходит к нему в этот же день с ещё более странным вопросом. Несколько секунд младший прибывает в ступоре, но затем серьёзно кивает и откладывает книжку, похлопывая по месту рядом с собой на кровати, приглашая сесть уже наконец. Он впервые видит обладателя фиолетовой повязки смущённым, мнущимся в нерешительности, так как свои стандартные вопросы (большую часть слов из которых Майки просто не понимает) брат обычно задаёт вполне будничным тоном, иногда проявляя какое-то удивление или заинтересованность. Голубоглазый осознаёт, что о чём-то подобном просто так не спрашивают, и это осознание тяжёлым камнем оседает на душе. Что, если Донателло не просто так спрашивает об этом именно сейчас? Что если он… что, если ему понравился харизматичный Раф или спокойный Лео чуть больше, чем следует, и поэтому он пытается разобраться в себе? Как бы то ни было, он не может врать Донни для собственной выгоды, но и молчать не может, потому что знает, что оставшийся без ответов и каких-то зацепок Донни - это по-настоящему ужасно. - Ох, чувак… это трудно объяснить. Все-таки у всех там всё бывает по-разному, поэтому мало ли, моё восприятие любви может быть не совсем такое, как у тебя… Для начала, наверное, ты начинаешь больше думать о ком-то, наблюдать за ним, интересоваться сущими пустяками. Это даже не кажется чем-то необычным, просто попыткой приблизиться, но чем больше мысли занимает кто-то определённый, тем больше проникаешься им, пропитываешься насквозь, и в какой-то момент всего этого становится слишком мало. Тебе кажется этот «кто-то» невероятным, офигенным… Знаешь, некоторые ведь говорят, что когда человек влюбляется, он перестаёт видеть чьи-то недостатки. Мне всегда казалось, что если есть какие-то серьёзные недостатки, то заведомо нельзя полюбить, просто если что-то кажется тебе действительно плохим, то это оттолкнёт, заставит разочароваться. Если же ты знаешь кого-то очень хорошо и тебе кажется, что недостатков нет, но окружающие так не считают, то вы все в чём-то правы, просто для влюблённого они превращаются лишь в отличительные особенности, такие же классные и незаменимые, как и всё остальное. Мы… в какой-то степени идеализируем и чувствуем, очень много и очень сильно чувствуем. Волнение, страх потерять, желание просто побыть рядом, чтобы обнять в трудную минуту, страсть, мягкую и покорную или же яркую, взрывную, а ещё какое-то странное счастье, когда ты тоже не безразличен, а ещё можно быть глупым и вместе радоваться пустякам, а ещё не бояться стать свободными и невероятно нужными, возвышающимися над пылью и серостью… этого слишком много. Это… это никак не описать, это лучше ощутить на себе, чтобы иметь возможность понять. Микеланджело смотрит на свои руки, заламывая пальцы, так как не может по обыкновению смотреть брату прямо в глаза. Неужели он стыдился своих чувств к нему, смирился с фактом того, что никогда в здравом уме и трезвой памяти Донни не согласится принять любовь в несколько другой форме, и вот теперь он вполне может попытать счастье с кем-то другим, с точно таким же черепашкой-мутантом, как и он? В глазах цвета безоблачного неба внезапно отражается непонятная грусть, и Майки неожиданно приближается, и, чуть склонив голову набок, целует. Он не лезет в рот с языком, просто приникает на несколько секунд к губам напротив, благодаря чему можно ощутить привкус недавно выпитого какао. Такое бывало, Майки иногда готовил его для Донни, но тот увлекался чем-то и напиток остывал, поэтому чаще всего в таких случаях он выпивал его сам, так как знал, что Донни холодный не пьёт. - Ты ведь не просто так спрашивал, верно? Влюбился в кого-то? Вот, считай, ты почти научился целоваться так, чтобы нос не мешался, - и Майки слишком не-Лео, чтобы скрывать лёгкие нотки разочарования в голосе. Похоже, разочаровывался он по большей части в себе, из-за того, что просто сидел и ждал какого-то чуда, как последний дурак. Вот Раф бы, будь на его месте, рискнул бы, выложился по полной, смог отстоять права на своё изначально. Он думал, что Донателло не способен влюбиться в кого-то, кроме своей работы, и его ошибки сейчас дорогого могут ему стоить. D Донателло слушает внимательно, присев на место рядом с Майки. И если бы не прислушивался к себе в тот момент, непременно бы поразился тому, что Майки так много всего думает и чувствует, что Майки вообще разбирается в этом лучше, чем кто-то ещё, но ведь именно по этой причине он здесь у него сидит и спрашивает именно его, верно? Пока Микеланджело говорит, гений вслушивается в интонации его голоса, и ему кажется, что тревоги, сидящие в нём, ненормальные, неспроста взявшиеся. И ещё он удивлён тому, что эти тревоги есть в младшем, ведь они… не должны быть в нём, да? ведь не должны же? И отчего-то ему очень хочется лишить его этих самых тревог, показать, что на самом деле всё не так, показать, что он здесь, рядом, что тревожиться не о чем, что… слушая Майки, Донни понимает кое-что. Хотя он думает, что теперь определённо есть, о чём поразмышлять и в чём покопаться, потому что это необычно и ново для него. Донни влюблён в Микеланджело и почему-то стыдится этого. Наверное, тот факт, что они всё же братья, ставит себя превыше всего прочего. И Донни не может представить, как это… зато Майки может. и Майки показывает ему, как это – любить брата не только братской любовью, а вообще любить. Губы у младшего немного обветренные и покусанные, а ещё совершенно непривычно видеть его без улыбки. Вместо неё сейчас боль и грусть, мнимая радость за кого-то там, но только не за себя, и Донателло не знает, что там себе напридумывал этот мелкий пакостник, но исправить это (или вправить) очень хочет. Поэтому его ладони касаются щёк нунчаконосца, а потом гений целует его сам, будто бы возвращая эту нежность и отчаяние, только уже нежной и тёплой привязанностью и любовью всё же. Отрицать больше нет смысла, рано или поздно принять всё равно пришлось бы, и в этом случае намного лучше «рано», пока не стало поздно. Его любовь немного не в этом выражается, ведь у каждого по-своему. Шестоносец поджимает немного дрожащие губы, водя по лицу ошалевшего Микеланджело пальцами, не убирая ладоней, и смотрит в его глаза, видя удивление такой глобальной величины, что мутант себя последней тварью во Вселенной чувствует. Потому что из-за него младший такой сейчас, из-за него страдал всё это время и из-за него столько переживал, держал в себе… но с другой стороны – разве мог Майки подойти и сказать Донни о том, что он любит его? Нет, не мог. Он понимал, что Донни, каким бы умным ни был, не поймёт его на этот раз, что спишет на семейное или на гормоны, просто забудет на следующее утро, как очередной не удавшийся эксперимент. И напоминанием ему станут лишь фальшивая улыбка почти убитого оптимиста и затравленный взгляд небесно-голубых глаз. - Прости меня, - шепчет он, обняв брата и прижавшись к его плечу щекой. Он просит прощения за то, что был слепым и глупым, он просит прощения за то, что не соизволил обратить внимания на все эти знаки внимания со стороны младшего, за то, что принял их за обычный жест повседневной жизни, что не подумал об этом раньше… и благодарит его, обнимая крепче, за то, что показал ему, дал знать, что на самом деле он испытывает по отношению к нему. Ему легче теперь, когда нет неизвестностей, и ему легче теперь, когда руки Микеланджело обнимают его крепко-крепко, когда неровное дыхание обжигает шею, когда понятно всё, что оставалось привычным до этого момента. Донни целует его после, пусть и неумело, пусть смущаясь, но зато от всего сердца, раскрывшись ему, наконец, но оставаясь загадкой, пусть и более понятной для разгадки. И гладит его мягко по голове и плечам, тепло и грустно улыбаясь, прикрыв глаза. Микеланджело никогда не был так близок для него. это пугает немного. Но это настолько восхитительное чувство, и Донни совсем не знает, что будет дальше и что будет вообще. И он верит, что Майки расскажет ему. Или покажет, если Донни опять чего-то не поймёт. Он очень постарается понять, правда. Потому что ради Майки он готов на всё.