Тетраэдр

Эта голубизна его глаз, помогающая мне видеть будущее, Отпечатки пальцев, остающиеся на мне не один день... Я не имею ученой степени, Но я знаю, что он делает со мной. Не нужно гадать, это так знакомо. И мое сердце перестанет биться, Если я не смогу чувствовать его в своих венах. Вопросы излишни, я уже знаю... Little Mix - DNA

M Микеланджело отстранёно осознаёт, что остальные братья как-нибудь сами о себе подумают, а у него под боком есть тот, на ком нужно сосредоточить своё внимание, откликнуться на искренние порывы, дающиеся их умнику не так-то просто. Донни сегодня какой-то по-особенному нежный с ним, а его действия и слова несут в себе столько важности, что он готов расплакаться от умиления и закричать о своих сбывшихся мечтах на весь мир, счастливо смеясь, и пусть его не поймут. - Эй, ну, ты чего? Разве я смогу тебя оставить? - Майки тычется носом в изгиб шеи и его дыхание слегка щекочет кожу, а последующий поцелуй в ключицу - словно обнадёживающее «я рядом» в ответ. - Даже и не надейся. Он чуть склоняет голову набок, и в его глазах мелькают весёлые искорки. Майки любит жить вот так вот, хватаясь за ослепительное «сейчас» и не задумываясь о своенравном «потом». И ему не нравится, как появляется складочка на лбу брата, потому что она возникает обычно во время его сосредоточенности или глубоких размышлений, видимо, он обмозговывает все эти небольшие семейные недомолвки. Младший осыпает поцелуями пластрон, мягкими прикосновениями губ, которые едва ли чувствуются, пальцами с нажимом проходится по соединительной ткани между верхним и нижним панцирем, сползая куда-то совсем вниз. А затем не удерживается и проводит кончиком языка по стыку паховых пластин и тут же вскидывает взгляд на Донни, прекращая какие-либо свои манипуляции, безмолвно спрашивая его одобрения, какого-то разрешения. Ведь если гению кажется это неприятным и он не хочет, то Майки прекрасно поймёт и отступится (временно, конечно же, ведь с их первого поцелуя он запасается надеждой, так что теперь-то уж никуда ему от него не деться). D У Донателло щёки резко вспыхивают, когда губы младшего касаются его пластрона, а пальцы ласкают чувствительные места между костными щитками. Мысли упорно ускакивают от него, не желая собираться в одно целое и биться о стенки черепа воспалённым комком непониманий и анализа, не даются в руки, выскальзывают из пальцев и растворяются в бездонной голубизне глаз Майки. Донни никогда не задумывался об этом, но руки у Майки мягкие и нежные, несмотря на длительный контакт с нунчаками в детстве, когда они только обучались драться, и потом, позже, когда практиковались, защищаясь и защищая. Подушечки пальцев твёрдоватые, немного огрубевшие, но сейчас они будто бы смягчились, чтобы не делать больно или неприятно, и Донни с удивлением отмечает, что его тело сейчас более чувствительное, чем обычно, и закусывает губу, когда его касаются там, в паховой области. Жар растекается по его внутренностям быстро и стремительно, шестоносец ощущает томление, нарастающее внутри, и он не видит причин отказывать Майки или отталкивать его. Да, конечно, это немного страшно, по большей части волнительно и необычно, но Донни доверяет младшему, зная точно, что вреда тот ему не принесёт никакого (ну, или максимально минимальный). Он кладёт руку на голову нунчаконосца, оглаживает его щёку, нежно ведя по коже кончиками пальцев, и улыбается слегка туманно, рассеяно, но в глазах у него уверенность в Микеланджело, и доверенность ему же. Майки не раз спасал и прикрывал его. У Донни есть все права на то, чтобы положиться на него и в этот раз. Ещё более щекотливым фактом считает он то, что Майки вряд ли имеет опыт в таких делах. И это кажется ему настолько интимным, что они оба учатся сейчас чему-то, что объединит их, даст узнать с другой стороны. Это будет почти первый раз, когда Майки будет идти впереди и вести за собой, а Донни будет поддаваться и по возможности помогать. Шестоносец не уверен в том, что он сможет чем-то помочь, потому что даже в делах амурных разбирается пока не очень хорошо (а лучше сказать – из рук вон плохо), но он постарается сделать всё, что только можно, чтобы как-то полегче было. Именно по этой причине он опускает руку на паховые пластины пластрона и несильно давит, тихо выдыхая ртом и краснея заметнее, и легко вскальзывает кончиками пальцев под пластины, раздвигая складки, чтобы член мог свободно показаться из-под всего этого безобразия. Кожа внутри складки очень и очень чувствительная, и прикосновение к ней щекотное, но горячие импульсы несутся по всему телу шестоносца, пронзая его, и он вздрагивает, ощущая, что дышать сложно опять. Только в этот раз пресс другой. Желаемый. Любимый. Майки. M Когда брат ведёт рукой по его щеке, то он не может удержаться, и до того, как пальцы мягко соскользнут, чуть задерживает прикосновение, накрывая своей тёплой ладонью тыльную сторону его. Донателло краснеет, и это, пожалуй, одна из самых замечательных картин, которую он когда-либо мог себе представить, потому что умник явно пытается преодолеть своё смущение и опасения, но доверяется, позволяет ему взять всё в свои руки, и он приложит все усилия, чтобы не разочаровать его. Склоняясь чуть ниже, Микеланджело чувствует запах чужого тела, опутывающий его сознание крепкими ниточками-верёвочками, этот запах - едва уловимый, родной, до головокружения ароматный (свежие булочки с кремовой помадкой) - он силится уловить, запомнить надолго. Донни у него такой уютный, такой умиротворяющий, и поэтому наблюдать за его переменами будет очень и очень приятно (он постарается, чтобы эти перемены непременно произошли). Во взгляде можно наблюдать радостное восхищение, направленное на него, Донни, когда тот протягивает руку и помогает показаться своему достоинству из под пластин. Младший слегка обхватывает его рукой, придерживая, и тут же пытается взять как можно больше в рот. Он сделал это не настолько резко, чтобы сработал рвотный рефлекс, но замер, на пару секунд останавливаясь. Дело было в его инстинктах, которые вдруг наперебой зашептали на ушко, что он что-то делает не так, идёт совсем не в том направлении, и голубоглазый даёт задний ход, безмолвно извиняясь, поглаживает несколько раз ствол и целует головку. Он верит своим инстинктам, а ещё (этого можно даже и не заметить) очень чутко прислушивается к каждому движению, каждому вздоху, ведь он знает гения так давно, что надеется вычислить характер ощущений и в случае чего суметь исправиться. В этот раз Майки начинает с малого - водит ладонями по внутренней стороне бёдер, игриво покусывает одну из ног чуть ниже колена, заинтересовывается соблазнительно зеленеющим на белых простынях хвостиком и внезапно его облизывает. А потом снова уделяет внимание члену Донни, такому же прекрасному и совершенному, как и сам гений: он несколько раз широко лижет от основания снизу-вверх, начиная по новой, как только приближается к головке, а затем по тому же пути следует кончиком языка, и тогда уже его щёки стремительно краснеют, а руки выдают хозяина, предательски подрагивая, он пытается справиться с собой. У него это получается путём заполнения своих пробелов в душе и мыслях старшим: взглядом, тембром и тональностью голоса, всеми его непонятными фразами вместе взятыми, всеми замечательными историями, которые он ему рассказывал, всеми страхами, которыми так не любил делиться, всей его необыкновенностью. Майки тщательно вылизывает головку, собирая языком особенно остро ощущающуюся солоноватую смазку, выступающую на нежной коже небольшими капельками. Он чувствует собственное возбуждение, но он настолько был поглощён своими исследованиями здесь, что обратил на себя внимание только тогда, когда возбуждение стало почти болезненным. Обладатель оранжевой повязки обхватывает свой половой орган свободной рукой, другой же всё так же медленно надрачивая брату, и из любопытства касается кончиком языка уретры, а затем наконец плотно обхватывает головку губами, стараясь накопить побольше слюны, и очень аккуратно насаживается ртом, случайно всё же несильно задевая зубами. Он не пытается больше вобрать целиком, не преувеличивая свои возможности, а сосёт так, чтобы член скользил по нёбу, но не слишком далеко, не в глотку, дабы всё ненароком не испортить. Майки ускоряется постепенно, увеличивая частоту и меняя плотность обхвата, и низко стонет, посылая вибрации чужому телу, потому что, грубо двигая рукой по своему члену, испытывает доселе казавшееся невозможным и запредельным наслаждение от всего процесса, и неожиданно поднимает взгляд вверх, налаживая с Донателло зрительный контакт. D Донателло теряется в ощущениях и эмоциях, мечется под руками младшего брата, покусывая костяшки пальцев и стараясь не стонать особенно громко, потому что их могут услышать, а это совсем, совсем нежелательно, хотя бы потому, что старшие потом будут обо всём знать, в то время как младшие будут лишь догадываться (а если ещё окажется, что Кейси пришёл…). Но по большей части шестоносец просто смущён. Ощущения для него в новинку, несмотря на то, что он дрочил себе, конечно, но… ни в какое сравнение с собственной рукой и незамысловатостью это и ставить нельзя. Донателло испытывает острое желание поцеловать младшего, но он лишь слегка царапает его плечи, руки предательски дрожат и соскальзывают, а по телу разливается какая-то приятная слабость и истома. И сквозь эту круговерть всего такого нового глаза Майки кажутся по-настоящему реальными, единственными способными помочь Донни не потеряться во всём этом окончательно. Гений тихо всхлипывает, не контролируя этот звук, живот внизу болит и будто бы сгорает заживо, а самому Донни совсем неловко от того, что он не может как-то помочь младшему с решением его проблемы, и поэтому, поддавшись какому-то там непонятно чему, притягивает-таки брата к себе, накрывая всё же его губы своими в тщетной попытке остаться реальным и плотным, чувствует горьковато-солёный привкус на языке младшего, жмуря глаза от удовольствия, и потирается о его бёдра своими, мелко дрожа. Он обнимает Микеланджело за шею, шумно дыша и тихо постанывая, и ему очень хочется слиться с ним воедино, раствориться в нём, исчезнуть, лишь бы не было так жарко, лишь бы хватало воздуха, лишь бы стало ещё жарче, ещё ярче и лучше, ещё, ещё, ещё… Он целует его мягко, но в то же время жадно, будто это ему просто жизненно необходимо в данный момент, будто от этого зависит его будущее и будущее Майки, их с ним будущее, одно на двоих, а лёгкие слезинки на его висках - это так, пустяки, они текут сами, их контролировать шестоносец не может, как и всё остальное. Его тело словно бы начинает жить по-другому, становится более открытым, беззащитным и чувствительным, и любое прикосновение отзывается дрожью в конечностях, в голосе, какой-то вспышкой перед глазами. Это настолько восхитительно-нереально, что он, наверное, и описать этого не сможет после. Но отчего-то ему кажется, что Майки испытывает нечто похожее, может, не настолько яркое, но очень и очень приближённое. Майки сейчас с ним, с Донни, и ему совсем не страшно больше. Он уже внутри него, внутри сердца, бешено бьющегося под пластроном. Чего ему бояться сейчас? Донни решает, что нечего. И легко кусает Майки в шею, тихо-тихо постанывая, будто скуля, и всё его тело содрогается, когда он кончает, после откидывая голову назад и ловя сухими губами такой тяжёлый и раскалённый до предела воздух, пропитанный их запахами, их голосами и их единством. M Донни для него - это целая Вселенная, и младший знает о неприкосновенности личной свободы, но теперь сделает всё, чтобы свободен их гений был исключительно вместе с ним. Пусть и не явно, пусть просто позволяя быть рядом и продолжать таскать холодными вечерами пледы, и задавать кучу дурацких вопросов. Он, опять же, не хочет как-то давить или пытаться внушить что-то, просто постарается быть самим собой и сделать так, чтобы им никогда и в голову не пришло отдалиться друг от друга. Майки может забыть о многом-многом благодаря своей невнимательности, но из памяти не сотрётся просьба шестоносца не оставлять его, и теперь каждый едва сдержанный или заглушённый стон, каждый звук и взгляд, каждый поцелуй - это неотделимая от него частица, а также частица Вселенной-Донни, которая своим опьяняющим великолепием подтолкнёт на новые открытия и в себе в том числе. Запах более сгущающийся, терпкий, дурманящий, и Донни резко тянет его на себя, льнёт к губам, и младший отвечает уже совсем не невинно. А чуть отстраняясь, обладатель оранжевой повязки может созерцать его лицо, эти поблёскивающие влажные дорожки у глаз, а затем ощутить укус, возвращающий в реальность. Донни слишком замечательный, такой непривычно раскрепощённый, его так много, бесконечно много, и в то же время слишком мало из-за невозможности запечатлеть любое малейшее движение, потому что Майки сейчас не способен на это, так как всё сознание превращается в сплошной туман удовольствия, сквозь который пробиваются все эти приятные для восприятия звуки, которые издаёт такое родное и желанное существо под ним. И небоскребы рушатся, сравниваются с землёй, сметаемые огненной волной масштабного взрыва на одной из планет Вселенной-Донни, и Майки чувствует себя так, словно выжил после всего этого под каменными обломками и с трудом, но пробился к ласково ложащимся на развалины лучам солнца. Микеланджело выстанывает имя брата, а ритм дыхания сбивается, как и ритм движений руки. Он беззвучно кричит от настигающего оргазма, и, видя, что владелец бо запрокидывает голову, открывая рот, словно выброшенная на берег рыба, чуть закусывает его нижнюю губу. Майки нужны эти несколько минут, чтобы просто полежать сверху и послушать, как бьётся чужое сердце. Сначала всё также быстро, а потом более медленно, размеренно… Тук-тук, тук, тук… И в какой-то момент, словно молнией поражённый, он резко приподнимается, опираясь по бокам на свои руки. Младший тянется ладонью к его лицу, подушечкой пальца прослеживая дорожки от слёз, ощутимо вздрагивает, осознавая, что ему не показалось, нет. Знал бы кто, как он успел перепугаться в тот момент и что только успел придумать там себе, взволнованно спрашивая: - Донни? Донни, ты как? D Донни оглушён, кажется, бесконечное количество этих растянувшихся в вечность тик-так, но сквозь невероятно громкий звон в ушах и биение собственного сердца он чувствует прикосновения тёплых, чуть дрожащих рук к своим щекам, слышит слова Майки, волнение, звучащее в его голосе, и не может понять, что могло случиться, чтобы Микеланджело так переживал. И ему кажется даже, что он вырубился, а пока был в отключке, что-то ужасное произошло. Но нет, нет, он не покидал реальность, он всегда был тут, всегда прижимался к Майки и чувствовал его тело и тепло, слышал его дыхание, даже когда уши неожиданно заложило из-за сильного удовольствия, разорвавшего его тело на бесчисленное количество маленьких осколочков. Парочка из них блестит в глазах цвета летнего неба напротив, и Донни невольно вспоминает Кая. Он взял лицо младшего брата в ладони бережно, мягко, коснулся его губ своими легко, как бы ненавязчиво, и так, почти незаметно. И внезапно улыбнулся, наконец сфокусировав свой взгляд на чём-то конкретном. Плыть потихоньку переставало, и Донни впервые сравнил своё состояние с опьянением. И сердце снова забилось быстрее от мысли о том, что это Майки с ним такое сотворил, это Майки опьянил его своею любовью и заботой, это из-за Майки он такой внимательный стал и понимающий. - Мм, не знаю, - ответить на вопрос надо было как-то и чем-то, а шестоносец мысли собрать в кучу не в состоянии. Но есть у него кое-что. – Чувствую себя как будто на корабле с самым любимым существом во Вселенной, а в целом вроде ничего, неплохо. И тихо рассмеялся, тепло прикрыв веки. Его взгляд можно было бы назвать влюблённым или мечтательным, если бы об этом не было известно ранее. Донни видит необходимость говорить об этом снова, и снова, и снова, и снова, и снова… целуя лицо младшего и обводя кончиком языка его губы по контуру. А потом, блаженно улыбаясь, он засыпает в самых тёплых объятиях, совсем забив на застывшую на пластроне сперму, и ему так хорошо всё то время до подъёма, и никаких странных снов не видит больше, содержание которых раскрыть очень и очень сложно, но он может, потому что он привык разгадывать головоломки. Наутро он встанет раньше младшего, позволив тому немного понежиться в постели, сходит в душ и с улыбкой посмотрит на следы вчерашней ночи, отметив, что счастливый взгляд ни на что особо не спишешь, разве что… на Майки? Вот же маленький засранец, как в глаза старшим смотреть теперь? Догадаются же. И будет нечестно. Подозрительно прищурившись на своё отражение, мутант не сдерживает очередной улыбки и, тихо на себя ругаясь за это, идёт под струи воды, под которыми проведёт достаточно времени, чтобы прийти в себя и всё хорошенько обдумать. А потом он возвращается в комнату и будит Майки, растянувшегося на всю кровать, мурчит ему, что пора вставать, и смеётся тихо, легко целуя в уголок губ. - Сейчас Раф придёт. Так что лучше тебе встать по-хорошему, - предупреждает шестоносец. И вспоминает, что саеносец просил его пройтись с ним днём. Ещё вчера просил, вечером, правда. Но от воспоминания почему-то стало не так весело. Наверное, у темперамента было что-то очень серьёзное, раз он захотел поговорить наедине. Донни подумал о том, что Майки хрен позволит ему одному пойти, и подумал ещё про Лео, который, скорее всего, не захочет оставлять саеносца, и понадеялся, что Раф поговорит с ним на эту тему, если не забудет про собственную просьбу. Днём окажется, что не забыл. Настроен темперамент был более чем серьёзно.