Тетраэдр

Что ты можешь? В безумной борьбе Человек не достигнет свободы: Покорись же, о, дух мой, судьбе И неведомым силам природы! Если надо,- смирись и живи! Об одном только помни, страдая: Ненадолго - страданья твои, Ненадолго - и радость земная. Если надо,- покорно вернись, Умирая, к небесной отчизне, И у смерти, у жизни учись - Не бояться ни смерти, ни жизни! Дмитрий Мережковский

L, M Владелец нунчак ещё некоторое время смотрит на пустующее пространство, которое только что занимал собой Донателло. Майки разрывается на части между желанием броситься за ним и продолжить сидеть здесь, в ожидании непонятно чего, не зная, какой из этих двух вариантов будет лучше, и крайне сомневаясь, что умник будет рад, если он со свойственной ему бесцеремонностью влезет к нему под душ для поболтать (даже если двое других братьев к тому времени уйдут и ничего не заметят). Хотя… Чего тут ещё замечать? Раф вон уже во всю подталкивает его своими подмигиваниями пойти к Донни, вместо того чтобы сидеть тут как истукан, удивлённо пялясь на старших. Как бы то ни было, Раф всё же чертовски прав, так и нужно сделать, но что-то тревожно копошится внутри, заставляя медлить. Ему очень-очень не нравится вся сложившаяся ситуация, но ещё больше не нравится промелькнувшее в глазах несопротивляющегося Лео недовольство, которое усиливало в несколько раз некоторые опасения. И поэтому, когда ему показалось, что темперамент напоследок глянул на него с пониманием, то Майки окончательно убедился в том, что ничего совершенно не понял. Он почему-то ожидал от него более бурной реакции, криков вроде «о чём это вы думали, мерзкие извращенцы?». И потом завязался бы какой-нибудь спор, от которого шестоносец так вовремя сбежал… Но от себя он не даст ему сбежать, ну, уж нет. Майки мог поговорить с ним и через дверь, но тогда его голос наверняка заглушит шум воды и гений совсем его не услышит (особенно если не захочет). Поэтому он непривычно тихо проскальзывает в помещение, забирается в ванную с щёткой в руках, которую стаскивает из раковины, и начинает её сосредоточенно намыливать. Пожалуй, он впервые выглядит таким решительным, хоть и не поднимает на умника взгляд. - Не подумай, я… не мог там сидеть и ждать. А то я знаю, выйдешь вот отсюда и тут же скажешь, что, мол, устал, тебе нужно отдохнуть, завтра обсудим… Погоди-погоди, не говори ничего, а то собьюсь с мысли. Ты и без этого наверняка думал, что всё происходящее между нами - это нечто не очень правильное, выходящее за рамки законов природы или всяких там общепринятых норм, но законы-то эти никто на коре деревьев не выводил, а общепринятые нормы - зачастую просто слишком много раз продиктованные предубеждения. Вчера… мне показалось, что всё было хорошо… и ты никогда ничего такого мне не говорил, и я не испытывал подобного, не надеялся даже на взаимность, и теперь не позволю вот так вот просто кому-то внушить тебе, что так нельзя. Потому что это твоя жизнь, и если вдруг Рафа или кого-то ещё что-то в ней не устраивает - его проблемы. Я имею в виду… просто прислушайся к тому, что чувствуешь, а не к тому, что скажут по этому поводу окружающие. Но если тебе действительно неприятно или ты ещё до этого успел передумать, или ещё чего… то мы вернём всё, как было. Только вот ототру это пятно, оно у тебя на панцире, сам не дотянешься. Щётка ложится на пластины карапакса и Майки понимает, что назад уже ничего не вернуть. И трёт он долго и тщательно, со всей аккуратностью, на которую способен. Разве мог Донни передумать после всего того, что было? Разве могла быть его счастливая улыбка ненастоящей? Разве стал бы он идти на что-то такое только… из интереса? Младший осознаёт: в любом случае он уже вряд ли сумеет вернуться в своё прежнее состояние и любить умника тихонько в сторонке. У него появилась небезосновательная надежда на то, что всё может сложиться, что его воспринимают всерьёз, и теперь Майки не станет отступать. _____ Лео всю дорогу молчит и, лишь когда они начинают подходить ближе, сжимает ладонь в ответ. Он оглядывается по сторонам, когда они сворачивают в очередной проход, каждый из которых в какой-то момент стал значительно отличаться от канализационных, и лидер отмечает, что это место больше напоминает пещеру. Рельефные стены, огромные камни, сталактиты и сталагмиты, неровные тени, пляшущие тут и там… Ему остаётся только поражённо застыть возле подземного озера и ещё раз оглянуться, растерянно моргая, словно не в силах поверить своим глазам. Всё опасное великолепие этих величественных сводов можно было обнаружить у себя под боком, пройдя лишь приличное до них расстояние. - Немыслимо, - выдыхает он, обнимая тепло, но сдержанно (зная его, можно сказать благодаря этому, что его мысли сейчас упорно занимает не только Рафаэль, а что-то ещё, что-то слегка тревожащее). Похоже, Лео совсем не боится испачкаться. - Знаешь, я понимаю, что ревновать, даже немножко - это глупо с моей стороны, - шепчет обладатель голубой повязки на ухо. Мысли вслух - нечто определённо новенькое, - но иногда ничего не могу с собой поделать, как-то контролировать это… Думаю, мне просто нужно привыкнуть и не забывать, что они ведь тоже наши братья. Так что, может быть, и зря я ничего не сказал, там, в гостиной… Вы не предупредили, и я уже было… Вот чёрт. Ну, что ты творишь со мной? Последние предложения Призрак неразборчиво бурчит, уткнувшись носом в чужое плечо, а затем отстраняется, и взгляд у него становится неожиданно довольным. И он позволяет себе прерывать разговор (а точнее своё размеренное «бу-бу-бу») и предпринять несколько почти что удачных попыток столкнуть Рафа в озеро. R, D Донателло стоит в ванной, прислонившись к стене лбом. Он думает о том, что теперь Майки, наверное, обижен на него, но очень надеется, что тот не натворит глупостей, пока его нет. На самом деле, шестоносец хотел поговорить с ним, но всё это масло и вся эта грязь на коже почему-то очень бесят и будто бы сковывают. Он почему-то думает о том, что эта беседа важна для двоих, а не конкретно для одного кого-то. И ощутимо вздрагивает, когда карапакса касаются сзади, а сквозь шум воды он слышит голос Микеланджело. Тихий, неуверенный, будто бы лишённый радости голос, который больно слышать так, а ещё больнее видеть лицо Майки в этот момент, потому что он выглядит так, будто из него всю надежду высосали, будто его убили только что морально. Это неправильно. Так быть не должно. Не должно. Шестоносец кривит губы, выслушивая всё, что младший говорит, и понимает, что понял всё правильно, совсем не радуясь этому. С одной стороны, знать, что младший думает, когда молчит, это хорошо, понимаешь, к чему быть готовым, с другой – плохо, потому как готовым ко всему быть нельзя, потому как сам Донни мало что вообще понимает в жизни, в то время как с механизмами даже спорить не нужно – они слушаются его, он знает, как они будут функционировать и какие команды выполнять. Наверное, именно поэтому Донни такой интроверт. - Ты глупый, Майки, просто до ужаса, - говорит он с лёгкой обидой и досадой, а после крепко обнимает младшего, прижимаясь к его мокрой щеке своей, и закрывает глаза, говоря уже более спокойно и мелодично, как будто объясняя (хотя почему «как будто»?). - Разве позволил бы я тебе то, чего не хотел? И хотел бы я того, если бы ничего не испытывал? А потом, позволив, отступился бы? Я думал, ты хорошо знаешь меня, чтобы не забивать себе голову этими глупостями с «а если», «а вдруг». И мне казалось, я достаточно чётко дал тебе понять, что испытываю к тебе и что для меня это вовсе не шуточки. Он поджимает губы, утягивая младшего к себе под воду совсем, и растирает его руки и панцирь, по-прежнему прижимаясь к нему пластроном и легко целуя его шею. Донни знает, как это важно для Майки, знает, насколько важно для него всё, что между ними происходит. Именно поэтому ему важно это тоже. Они вместе с самых маленьких, с самого рождения и ещё до него, они росли всю жизнь рядом, бок о бок, никого не зная и ни с кем не общаясь, в их жизни всё было связано только друг с другом, и никого больше там не было. И Донни-то точно знает теперь, насколько их пара отличается от пары других мутантов, которые сами по себе будто бы поодиночке, но пока вместе – гармоничны и контрастны. - Тем более, - добавляет шестоносец шёпотом, умудряясь говорить как-то так, чтобы Майки слышал его под всей этой завесой звонких капель о кожу и панцири, - я не знаю, как вести себя с импульсивными черепашками, а Рафа не интересуют такие зануды, как я. Лео ему куда более интересен. И заговорчески подмигивает младшему, коротко целуя в губы и улыбаясь. Всё напряжение утекает вместе с водой и тонет в водостоке под ногами. Ему не место здесь сейчас, этому напряжению. Пусть уходит. _____ - Готов поспорить, ты мог бы разорвать их в клочья, - убедительно закивал Смотрящий, хитро сверкая глазами, смотря в глаза старшего. Он медленно ухмыляется, уголки губ сами тянутся в это подобие улыбки, а по-другому он просто не может, потому что… ну, чёрт, он просто такой, и есть вещи, которые он не сможет изменить, потому что без них он уже не будет собой. Раф просто должен быть таким. - Но не переживай, детка, - он-то прекрасно помнит, что Лео не любит, когда он так его называет, и смеётся, утягивая брата за собой в воду, когда тому удаётся-таки столкнуть его вниз. Раф целует Лео под водой долго и по привычке жадно, легко покусывая его губы и лаская язык своим, и делясь с ним кислородом, а потом, когда они хватают воздух ртами, продолжает свою речь хриплым голосом, украшая мурашки хищной улыбочкой, - я только тебя так люблю, и не готов менять на кого-то другого, тем более, рушить чей-то маленький микро-мир на двоих. Сомневаюсь, что мне там есть место. Он притягивает Лео к себе, а потом внезапно начинает медленно танцевать с ним, будто они в центре танцпола и сейчас играет медленная музыка. Фонари под потолком освещают их золотым светом, вода где-то журчит, вливаясь в подземное море, и вниз падают холодные золотистые капельки, разбивающиеся в осколки о гладь ребристой воды. Для Смотрящего сейчас вокруг всё музыка. И эти капли, и журчание воды, и потоки света, и дыхание рядом, и чужое сердцебиение, и чужое тепло… родное, родное. Лео совсем не чужой ему, нет, нет, нет, Лео самое близкое существо для него. Лео самый любимый во всём мире. Лео самый нужный. Лео самый… его. - В любом случае, сомневаюсь, что мне будет так приятно кусать кого-то ещё, как приятно кусать тебя, - говорит он снова, задумчиво вскинув взгляд к потолку, к темноте над ними, а потом улыбается легко и вроде как нежно даже, насколько это для него возможно, - или целовать. Вряд ли, вряд ли. Подтверждая свои слова, он целует снова, на этот раз медленно и тягуче, не кусая, а лишь посасывая. И водит пальцами по щекам Лео, держа его лицо в своих ладонях мягко и бережно. Может быть, Раф и идиот, и сплошной ходячий непонятный импульс, но уж точно не настолько, чтобы лишиться такого чуда, как Лео. L, M Микеланджело остаётся лишь наблюдать со стороны за тем, как быстро удаётся гению своими вопросами подтолкнуть его суетящиеся мысли в нужном направлении и как всё постепенно становится на свои места, как и должно было быть с самого начала. Ещё одна особенность Донни - умение навести абсолютный порядок не только в своей комнате и у себя в голове, но и в его голове заодно. Теперь ему немного совестно из-за толики горечи, исходящей от брата, и в тот момент собственные слова покажутся довольно эгоистичными, но забрать их назад он не может. И внезапное облегчение от действий и слов владельца бо - тоже. Что-то было в подтверждении с его стороны насчёт предположений о новом принятом ракурсе их отношений, что-то, что тут же заставляло отбросить все нелепые домыслы, которые были непривычным явлением и возникли, казалось бы, на пустом месте. - Вот видишь, мы просто созданы друг для друга. Всегда-то ты направишь дурачка такого на путь истинный, - широко улыбается младший, прикрывая от наслаждения глаза, давая себе возможность приостановить этот момент, раствориться в ком-то благодаря льющейся откуда-то сверху воде. Ему казалось, что после того, как они попали на Землю, после вихря событий, каких-то совершенно невероятных для себя открытий… Что-то в них должно было кардинально измениться, и уж точно не обошлось без этого, но, видимо, изменения эти происходили в лучшую сторону или же были совсем незначительными. Потому что перед ним сейчас Донни, снова привносящий ясность и наводящий порядок, только более тёплый, открытый и немножко ближе, хотя, казалось, куда же ещё? Майки просит его расслабиться и намыливает мочалку. Он старается нажимать на неё так, чтобы вся грязь отмылась, но и так, чтобы давление на кожу не было слишком сильным, и шоркает Донни всего-всего, а когда вода постепенно размывает тонкий слой пены, оставляя после себя мыльные разводы, а затем убирает и их, то он целует. Плечи, ладони, пластрон… И щекочет ему пятки, аргументируя необходимость этой пытки тем, что их тоже нужно хорошенько помыть, а как же иначе? И на возню с вытиранием полотенцем уходит чуть ли не больше времени, чем на принятие ванны, потому что умник что-то пытается говорить про то, что это-то уж он сам способен сделать, и Майки промокает влагу на коже ещё тщательнее, и шепчет, что заболеть ему ещё тут не хватало. А затем забирается с ним под одеяло, укладывая на себя и прижимая крепко-крепко, ведь держит в руках самое дорогое, что у него есть. _____ Лео поражён каким-то новым Рафом, совершенно другой его стороной. Он даёт вовлечь себя в этот странный танец в воде и всё его внимание сосредоточено в тот момент на зеленоглазом, он словно снова пытается искать подвохи, но это всё те же губы, всё те же улыбочки, и дать подзатыльник за «детку» всё так же хочется, но не можется. Хотя, чего это он? Вроде как слово-то не то чтобы оскорбительное, это просто ещё одно словечко Рафа, к которым точно так же приятно привыкать, как и к нему всему такому со своими особенностями и шероховатостями. Вот чёрт. Похоже, он плохо на него влияет, и теперь мечник уже и не против «детки». Этот пройдоха знает, с какой стороны к нему подойти и как оборвать нити всех более-менее связных мыслей. Ему стоит приложить усилия, чтобы создать братцу свой микро-мир. Он не станет кричать всей планете о зарождении этого самого мира, не сумеет навязывать его или запирать Рафаэля внутри, просто этот мир будет существовать, и туда можно будет прийти, когда захочется. Один на двоих. И вот так вот из ничего он не появится, но ведь Лео старается, правда, старается, и не остановится, пытаясь укрепить и обустроить. Смотрящий сегодня невероятно нежен, что-то подсказывает обладателю голубой повязки, что вот здесь уже он сам плохо на него повлиял. И Лео слегка усмехается при этом предположении, так пылко отвечая на каждую ласку, словно только чего-то подобного ждал всю свою жизнь. И шепчет что-то про то, что тоже любит его, но неожиданно мнётся, когда его просят повторить. Это даётся непросто. А ещё сегодня Раф в полной мере осознает, каким их лидер умеет быть хитрожопым притворщиком. Потому что весь такой податливый Лео, выползая из озера, когда они вдоволь там наплескались и поплавали друг за другом, Лео, чей взгляд был окутан пеленой желания, манящий, Лео, который так чувственно принимал его неожиданную мягкость и как всегда уступал… Лео вдруг каким-то образом оказался сверху, хотя раньше яростно протестовал против подобной позы (Раф в отличие от него знает, что она называется позой наездницы). Его повязка, намокнув, потемнела, отяжелела, сползая на шею, благодаря чему лучше становилось видно лицо. Можно было наблюдать, как член постепенно погружался в нутро кареглазого, и он сам раз за разом насаживался на него, первые движения сделав особенно глубокими и плавными. В ту ночь вёл Лео, со свойственной ему теплотой и твёрдостью взял основную часть контроля над ситуацией на себя, и это было нечто совершенно новое, когда действия Рафа были немного скованны и ему не давали опомниться от поцелуев и влажных дорожек на шее, остужающих разгорячённую кожу. И впервые стоны лидера не заглушались подушкой или закушенной рукой, а летели ввысь, эхом отражаясь от стен. - Твоё место рядом со мной, Раф. Во мне. Господи, почему его тогда никто не заткнул? Будет стыдно за эти слова, и за множество-множество других, но только не сегодня, потому что Лео наконец-то отпустил себя, дал почувствовать свою потребность в ком-то другом и не побоялся признаться в этом в первую очередь самому себе (ведь темпераменту, наверное, и до того было всё ясно?.. или не всё?). А через пару дней, перед завтраком, случится нечто, снова разрывающее рамки привычного. Когда мечник подтянется вслед за всеми остальными на кухню, где уже подогревалось молоко для хлопьев, то, проходя мимо Рафа, слегка чмокнет его в щёку, пожелав всем приятного аппетита. Он сделает это не на показ, не для того, чтобы как-то заявить на него свои права, а так ненавязчиво и как-то мило, словно говоря ему таким образом «доброе утро». Для Лео это будет непозволительной роскошью, но ему просто захочется убрать напряжение и недоверие между ними, когда их становится четверо в одном помещении. Майки, который взял манеру незаметно подъедать сухие хлопья из чужих тарелок, опрокидывает чужую на пол, мямля какие-то извинения. Лидер смеётся его неуклюжести (о, и выражение лица в тот момент тоже стоящее), убирая тарелку в раковину и подметая рассыпавшиеся подушечки, и ставит на стол новую порцию, ехидно поблёскивая глазами. - Ну, а что? Мне казалось, что в тот день всем стало всё уже ясно. R, D - Никаких секретов больше и недомолвок, - Раф скалится, щуря глаза, и вертит ложку в руках. Выглядит это смешно и как-то неестественно, но это может быть устрашающим, потому как пользоваться всем, что может попасть в руки, он может – привык в конторе. С маленьких же. Темперамент смотрит на старшего и загадочно ухмыляется, прекрасно помня о той ночи, когда Лео впервые… вёл себя не так, как обычно, взяв контроль над ситуацией в тот раз. Это было на самом деле необычно, а Смотрящий имеет полное право вспоминать об этом сколь угодно раз, потому что воспоминания из него не вытянуть. Если он что-то и хотел запомнить, помечая особым флажком, то не забудет до конца жизни. Есть такие вещи, которые нельзя не помнить. И вокруг Лео этих вещей дополна и больше, потому что Лео – это всё, что есть у Рафа, несмотря на то, что у них в доме ещё два таких же брата, как и они сами. Только вот на дне его глаз вполне можно было бы заметить огонёк тревоги, если бы он задержался бы на чьём-то лице дольше пяти секунд и не отводил свой взгляд так быстро, как испуганная пташка, не имеющая возможности застыть на месте и переждать, передохнуть. Под вечер он уже не может вообще на месте стоять, ему нужно что-то делать, а ещё руки немного дрожат. На вопросы отвечает туманно, хмурясь, и все его мысли заняты анализом и предположениями по поводу этого ужасного предчувствия опасности, холодящего внутри всё. Он ненавидит контору за то, что та научила его быть настороже всегда, даже когда всё хорошо. И немного завидует братьям, потому что они не чувствуют… Когда звонит Кейси, темперамент уже готов сорваться с места и мчаться как можно дальше. Он буквально кожей чувствует тысячи чужих глаз вокруг, наставленные на них дула автоматов и слышит тикающие бомбы в руках. Джонс говорит быстро и часто сбивается, из-за чего Рафаэль рычит на него, чтобы тот собрался или говорил короче, а сам при этом смотрит серьёзно на старшего брата, почему-то не решаясь переводить взгляд на младших. Кейси сообщает о том, что местность оцеплена, что идти некуда и что им нужно бежать оттуда, пока они не запустили в канализацию неудачные эксперименты, лишённые рассудка и нуждающиеся лишь в том, чтобы вспороть кому-нибудь брюхо и выпотрошить чужие кишки. Он говорит о том, что действовать нужно быстро и что машина будет ждать их в лесу. И он говорит о том, что за ними с Эйприл идёт наблюдение, что что-то там подтвердилось и всё очень плохо. Темперамент материт его за то, что тот рискует так, но шёпотом благодарит его, обещая, что вернёт услугу. Джонс на том конце смеётся и желает им удачи, после чего становится оглушительно тихо. - Что там такое? – спрашивает Донателло, тревожно глядя на брата. Рафаэль хватает его за плечи и просит его отвести взгляды от убежища, усилить систему безопасности до максимума, потом обращается к остальным и сообщает о том, что они в беде. Леонардо пытается взять дело в руки, но темперамент кладёт руку ему на плечо и качает головой, мол, нет, братишка, в этот раз ребят поведу я. И Леонардо не против. И это то, что заставляет темперамента дрожать внутренне, потому что эта вера братьев в него словно бы окрыляет его. Они идут наружу через то озеро, с которым он познакомил Лео недавно, и немного печалится по поводу того, что остальных братьев так вот познакомить с этими чистыми водами не получилось, что сейчас море принимает их с опаской и тревогой, ребрясь и белея в золотистых лампах, но послушно уносит подальше отсюда, укрывая с головой чернотой своего естества. Рафаэль плывёт впереди, показывая дорогу, и смотрит со дна наверх, прислушивается к ощущениям, будто сканируя местность, и пытается понять, где именно люди сейчас и сколько их впереди. Деревья прикрывают их услужливо, закрывая густыми кронами. И только благодаря этому братья умудряются добраться до машины возле дома, в котором раньше жили Лео с Рафом, и убраться отсюда. Темперамент не звонит другу, боясь рассекретить его. Он только сейчас думает о том, что их, наверное, вполне могли прослушивать, что их как-то всё же вычислили. Но он прекрасно знает, где их ждут сейчас. И знает, что это их последние минуты на Земле.