Тетраэдр

Снаружи льет дождь, Но ни единая капля не тронула меня. Я взываю к небу, но ни звука Не срывается с губ. Как будто, я больше не умею чувствовать, После твоих прикосновений. Я и не сплю, и не на яву, После того, как ты любила меня. Adam Lambert - Sleepwalker

L, M Открыв глаза, Микеланджело первым делом услышит странное гудение, которое тут же расшевелит не успевший стать лишь плохим воспоминанием страх. Подобное было в тот раз, когда их с Донни схватили, прямо как каких-то диких животных, и доставили на родную планету для того, чтобы изучить как следует, при этом чуть не угробив. И что-то подсказывает ему: история повторяется, только теперь у него не один брат, у него их целых три. Они защищают друг друга, держатся, крепко-крепко сжимая чужую ладонь, они действительно сильные, но иногда этого просто недостаточно. А страх становится намного сильнее: он разрастается где-то под пластроном, обретая постепенно силуэт, давит на него изнутри, заставляя наполнять лёгкие воздухом по максимуму; он, по-шакальи хихикая, подбрасывает множество ужасных картин развития событий; он обжигающим холодом окутывает его, словно кокон, давит на виски, и младший на краткое время будто бы каменеет, бездумно окидывая взглядом помещение. Корабль. Они снова летят на корабле, с людьми. На Землю. Хочется закричать громко-громко, так, чтобы стены их проклятых клеток пошли трещинами (хоть это и невозможно из-за прочности материала), и разнести тут всё к чертям собачьим от горькой бессильной злобы, осознания собственной беспомощности в данный момент. Ему в прошлый раз не удалось защитить Донни, теперь вот он и тут не может ничем пригодиться или помочь… Но Майки смотрит на Рафа, сидящего в камере слева, и мысленно даёт себе подзатыльник. Брат сейчас молчит, не смотрит на него, младший даже не уверен, что он в сознании, но ясно представляет себе, как тот закатывает свои зелёные глаза к потолку и просит его наконец побыть мужиком или что-то вроде того. Да, так гораздо лучше. Справа от Майки обнаружится Лео, нахмуренный, уже закончивший пристально оглядываться по сторонам. - Теперь-то вам никуда не деться, - победно усмехается мужчина, прислонившийся к стене неподалёку от ряда пустующих капсул, где, видимо, тоже раньше держали заключённых, доставленных на Финехас. - Вам тоже, - тихо отзывается обладатель голубой повязки. Лео понимает, что человек абсолютно прав, им остаётся только ждать, надеяться на лучшее, хотя это очень сложно. И сейчас лидер пытается успокоить себя, прикинуть возможный вариант развития событий на трезвую голову. Он не умён так, как умён Донателло, но рассуждать стратегически способен, мешал вот только факт их поимки. Где-то там впереди маячит очаровательная в своей красоте планета, планета-обманщица, прикрывающая своими захватывающими дух картинами сущность расы, на ней обитающей. - Что ты имеешь ввиду? Полагаешь, что сможешь выбраться из камеры под напряжением, в отсеке, напичканном распылителями с усыпляющим газом, а затем завалить всех нас без этих своих дебильных железных палок? - Ваша должность не настолько высока, чтобы бояться вас устранить. Неужели ты думаешь, что Они станут рисковать, позволив вам владеть каким-либо знаниями о нас или нашем местоположении? - Лео склоняет голову чуть набок, игнорируя нелестное замечание про свои «железные палки». - Все организации охраны населения проинформировали и назначили вознаграждение. - Но попросили каждого из вас сохранять всё в строгом секрете и не распространяться среди гражданских, никому и ничего не говорить, я прав? Раз вы такие хорошие и охраняете население, то в таком случае почему это самое население не имеет право знать об источнике угрозы? Может быть, потому, что угрозы нет? Или, может, потому, что угроза исходит в первую очередь от того, кому они доверяют управление собой и своими судьбами? Человек смотрит на него, глаза в глаза, и чуть кривит губы от отвращения. Пилот советует ему перестать слушать бредни «отчаявшихся уродцев» и начинает вместе со своим помощником, посмеиваясь, рассуждать о том, что же он приобретёт на полученные деньги, как хорошенько оттянется и на какие планеты слетает в отпуске. А Лео будет с удовлетворённым видом наблюдать за тем, как чуть горбится человек, как проскользнет ему внутрь червь сомнения. Где-то там, впереди, их ждёт мрачная неизвестность, которую он так не любит, которая напоминает своей бесконечностью космос, которая точит когти, поджидая их, которой просто становится скучно, если не с кем играть. Лео добровольно бы окунулся в неё, утонул, увязнул, забылся и дал бы унести своё тело, целиком или по частям, если бы был уверен в том, что никто из его братьев в этом случае не пострадает. Он уже столько раз выбирался из всяких передряг, столько лет жил, всё никак не находя какого-то важного в этом смысла, так долго не мог говорить о своём предназначении, которого раньше попросту не было… Он верил, что предназначение, хоть какое-то, есть у каждого. И когда появляется ещё кто-то такой же, как и он, когда следом за этим находятся младшенькие, то Лео хочет весь мир поблагодарить. Его словно готовили именно к этому всё это время, кто знает, но теперь предназначение обозначалось довольно чётко - сохранять и защищать свою семью. Это не бремя, это - дар, невероятная возможность испытывать чувства, зовущиеся человеческими чувствами, светлыми чувствами, это дар и возможность, которую каждый из них в равной степени заслужил. И вот теперь… Разве даст теперь он забрать у них друг друга? Корабль приземляется рядом с внушительным зданием в три этажа, находящееся на удалённом от центра Нью-Йорка огороженном пустыре. В тот момент, когда черепашек пересаживали в более просторные камеры, они могли рассмотреть уже кем-то занятые клетки, на некоторых обителей которых было просто страшно смотреть. R, D Всю дорогу после одного из самых неприятных в своей жизни пробуждений Донателло пытается разобраться в строении камер и делает это так, чтобы никто не заметил. Он просто анализирует местность взглядом, вынашивая всякие планы и теории, мысленно рисует различного рода траектории, придумывает какие-то различные виды развития событий. И понимает сейчас, что лучше не рыпаться, потому что они совсем не в том положении, чтобы язвить или сыпать угрозами. Параллельно с этим он смотрит на братьев, отмечая их состояние, вполуха слушает, как там наигрывает Лео, ведя беседу с солдатами, и отчего-то убеждается в том, что это вовсе не игра, не розыгрыш. Слова старшего брата имеют суть. Донни пробыл на Земле совсем немного, но он достаточно умён, чтобы понимать какие-то аспекты в структуре и видах общения на этой планете между людьми. В такие моменты он радуется тому, что зверь. На самом деле Донателло и жаль этих людей, потому что они делают это, сами не догадываясь о том, что их ждёт дальше. Но в то же время он желает им этого, желает им почувствовать на своей шкуре – что такое лишиться жизни без права вернуться или проснуться. А ведь их наверняка убьют. Мутант тихо поразился себе: неужели он настолько обижен на этих людей за то, что он такой? да, жизнь мутировавших черепах короче, чем у обычных, живущих на воле, но разве можно… так? Честно говоря, шестоносец не подозревал о такой вот жестокости внутри себя, отвечая, что можно. Он смотрит на младшего из братьев, взглядом показывая ему, что он рядом и не даст ничего с ним сделать, и это вроде бы работает, помогает как-то, потому что Майки внезапно ободряюще улыбается ему и, кажется, расслабляется. Но по его мимике шестоносец видит, что весельчак готов броситься в бой в любой момент. Абсолютно любой. С Лео Донни обменивается серьёзными взглядами, слегка кивая старшему, мол, правильно, что сказал им, но сомневаюсь, что это поможет. Тем не менее, он думает, что это нужно. Шансы на победу есть всегда, а они не зря наполовину люди, ведь у людей выбор есть ничуть не реже, чем шанс у любого живого и неживого существа. Темперамент на него не смотрит. Он вообще никуда не смотрит, сидит себе с закрытыми глазами и не шевелится. Умнику кажется даже, что их, с позволения сказать, движок не дышит вовсе, но нет, дышит, грудь поднимается и опускается. Донателло понимает вдруг, что его брат снова ругает сам себя, проклиная. И хочет ударить его за это. Но не может. В здании, куда их приводят после, прохладно и пахнет сыростью несмотря на некое подобие стерильности. Из парочки клеток несёт гнилью и отходами, что совсем не радует нюх и не повышает уровень оптимизма, но выбирать не приходится. Стоит сказать спасибо за то, что их не сажают к таким вот кадрам, чьи камеры в тени, чтобы видно не было. Правда, потом этих перевозят в центр, туда, где светлее всего. И человек к форме говорит громко и чётко, не используя лишних и незнакомых слов, что так будет с каждым, кто посмеет ослушаться приказа или проявить агрессию по отношению к медперсоналу. На каждого из мутантов надевают ошейник с дистанционным управлением подачи тока. Наказывают за проявление грубости ко всем остальным, тем, кто есть тут из свободных, но относящихся к коллективу медиков и психологов, у которых мозги набекрень, их самих лечить нужно. Человек заканчивает свою речь, говоря о том, что их теперь ничто не спасёт и что они могут начать отсчитывать свои дни до кончины, потому что отсюда не выбраться самостоятельно, а потом, ухмыльнувшись, добавляет, что помощи ждать в принципе неоткуда, что снаружи они никому не нужны, а это в свою очередь здорово подрывает и без того подавленных других мутантов, на которых сыворотки подействовали не так (а может, так, просто наши четверо героев были какими-то особенными). Рафаэль на это отзывается грубым посыланием куда подальше, поэтому первая порция электрического разряда достаётся ему. Человек в форме скалится довольно, держа пульт в руке, и для профилактики жмёт на кнопку ещё раз, задерживая удар подольше. Темперамент готов расхерачить стёкла своими руками или ногами или головой, если нечем больше будет, и шипит громко, ударяя по стене рукой таки. По большей части это бессильная злость, чем ярость, и в какой-то мере психоз. Он бы наговорил сейчас ещё кучу всего лестного и прекрасного, если бы не точки перед глазами и плывущее сознание. Потом человек уходит, победно хохоча, и двери за ним со скрипом захлопываются. В помещении становится невероятно тихо и как-то даже темнее. Донателло поднимает глаза, замечает под потолком парочку прожекторов и понимает, почему такое впечатление. Устроили тут шоу по заявкам кого-то из Вышки и рады себе, что всё прошло без потерь. Пока без потерь. Финальными аккордами будет чья-то багряная кровь, и она будет течь между плитами здесь, в этом сыром курятнике, в который они попали против своей воли, и мутанты будут смотреть на неё, хотят они того или нет. Будут отводить взгляд, но потом всё равно возвращаться к алым подтёкам на полу. И ни о чём больше думать не получится. Гений вздыхает, закрывая глаза. сейчас им лучше сохранять спокойствие. Воин в панике или подпустивший к себе какие-либо чувства – слабый и открытый к нападениям воин, живая ходячая мишень на ножках и с игрушечным пистолетом в руках. Но в то же время такие вот кадры очень опасны, лишний раз с ними лучше дружбу не водить – кто знает, что в голову стукнет. Рафаэль смотрит вверх, когда состояние более-менее стабилизируется. Над ним лампа, вполне заменяющая солнце и нагревающая воздух, временами переходящая в ультрафиолет. Одеяло на койке старое и пахнет чем-то очень странным, будто здесь… умер кто-то, вот прям на этом месте. Это совсем не успокаивает, зато впечатляет настолько, что идти на кровать, туда, где помягче и не так плохо, не хочется больше, в углу кажется уютнее и удобнее. Вообще каждая такая вот камера напоминает террариум. И мутант думает о том, что вот оно – все они снова вернулись в ту точку отсчёта, с которой всё началось. Разве что… выросли немного. Изменились. Запахи знакомые, лица – не очень. Но это всё те мутанты, разве что с других исследований. Прислонившись к стене виском, темперамент немного втягивает голову в панцирь и смотрит на своего старшего брата. Тот общается с Донателло жестами, не очень сильно жестикулируя руками, и Раф мог бы прочитать, что они там обсуждают, если бы хотел. Они все могли говорить на языке глухонемых, они учились этому вместе, практиковались, неделями молча и ничего не говоря друг другу. И у каждого в немой речи такие же особенности, какие в устной. Мутант закрывает глаза, чтобы не видеть этого мельтешения. Тело требует перерыва, ругаясь на атаку током. И игнорировать это вроде как глупо, но глаза открыты вновь и взгляд устремлён на самого младшего из них. Раф представляет, что испытывает Микеланджело, сидя в отдельной от Донни камере. И думает о том, что прекрасно понимает это. Сейчас почти необходимо почувствовать тепло Лео под боком, прочувствовать его кожу пальцами, пусть дрожащими, пусть изрезанными, пусть ничего не чувствующими… ощущение одиночества и липкого страха прокрадывается во внутрь, когтистыми лапами впиваясь в кожу и органы снова и снова. И мурашки бегут по коже, когда взгляд переходит с грустных глаз Майки на чуть улыбнувшегося ему – Рафу - Донателло, а после на Лео. Говорить нечего. Глаза говорят гораздо больше.