Солона. Каллен. Библиотека.

У неё коленки дрожали от волнения, и чувствовала она себя так, будто упадёт прямо сейчас, сию же секунду. С ней впервые такое, и вот эта эмоция, одна-единственная, но совершенно неизвестная до этого и неизведанная ранее смущала, терзала сердце так, что оно билось, нет, колотилось об грудную клетку, грозясь вырваться наружу, прямо туда, где стоит храмовник. Он часто дежурил у библиотеки, настолько часто, что Солона привыкла, что он всегда там и в случае чего там и будет. Ждать её. А потому она так долго искала его сейчас, буквально сразу же, как очнулась после Истязаний, и потому путь был долгим, и потому волнение успело захватить её с головой. А эта самая эмоция, нет, чувство, о котором Амелл лишь в книжках читала да слышала из уст некоторых знакомых, захватывало магичку полностью, заставляя шаг чуть ускориться, а дыхание - сбиться, хотя она не бежала и не запыхалась даже. Она опиралась об стенку, выглядывая из-за угла на знакомое лицо. Вот, подошёл другой храмовник, наверное, его друг, и мужчина улыбнулся вдруг так открыто и радостно, как никогда при Солоне, и от того она почему-то покраснела и прильнула вся к камню башни, чувствуя, как жар разбегается по телу. Горели уши, горело лицо, а ладони от чего-то наоборот влажны и холодны, так что девушка приложила их к щекам и вздохнула глубоко, пытаясь успокоиться. Вдруг вспомнилась житейская хитрость, мало кому известная и от того, наверное, не совсем верная, но попытаться стоило: подуть чуть-чуть на большой палец, и сердцебиение должно замедлиться. И чародейка наивно последовала этой премудрости, которая отчего-то совершенно не помогала. Амелл закусила нижнюю губу, прикрыв глаза, стараясь хоть как-то прийти в себя. Ничего. Наверное всё потому, что это чувство было сильнее, чем она сама, сильнее всей её воли и ума, сильнее всего... Солона снова вздыхает, понимая, что всё ещё может упасть, и только стена спасает её от этого. У неё глаза блестят лихорадочно, да и если кто увидит её сейчас, то так и подумает - заболела, вся красная и разгорячённая, с рваным дыханием и ошалелым в конец пульсом. У неё перед мысленным взором он, только он, и даже радость от успешно пройденных Истязаний и статуса мага как-то приутихла, да и все остальные эмоции и чувства как будто выгорели под натиском этого самого непонятного и не испытываемого. Оно снесло всё, что представляла собой Солона Амелл, огнём спалило каждую частицу девушки, чтобы потом из пепла возникло что-то новое, совершенное и идеальное, прекрасное и нежное, трепетное и волнительное. Чтобы потом возникла новая Солона, съедаемая изнутри остатками жара, изнуряющая от отголоска собственного сердца в ушах, и не в силах бороться с этим, ровно как и не в силах подойти к храмовнику, сказать что-то, как раньше - легко и обыденно, но ведь теперь каждое слово, каждый жест, взгляд и даже дыхание, - всё посвящено, кажется, не ей самой, и она сама - не своя, а чужая, принадлежащая другому. Она помнит, как мужчина смотрел на неё тогда, совсем недавно на её испытании. Так, будто бы не было ничего в этом мире кроме неё: ни Круга, ни Ордена, ни всего остального и даже Создателя, да простят её грешную, а только она, и Солона чувствовала это, как и осознавала, что прямо сейчас она из-за угла нерешительно смотрит на него таким же взором, и не может ничего с этим поделать. Это изнуряло, изматывало и доставляло немалый физический дискомфорт, но вместе с этим было абсолютное, неограниченное счастье, что он от неё всего в нескольких шагах, и, подойди она, сможет услышать родной голос, казавшийся лучшей музыкой на свете. Она мяла собственные пальцы, думала, что бы ему сказать, как бы лучше начать и как не сойти с ума от всего этого, как не растаять свечой от одной его близости, как собрать мысли в кучу и перестать лихорадить. Привет или здравствуй, ладно хотя бы на "ты", так что проще было, но на самом деле лишь сложнее; обратиться ли по имени, или просто поздороваться, да и что вообще потом сказать, какой повод найти, что бы выдумать... - Солона? Она поднимает глаза и забывает, как дышать. Забывает напрочь даже слова, буквы, как говорить, как делать что-либо. Снова сгорает, снова тает и предательски краснеет, потому что он прямо перед ней в двух шагах, а она ничего не помнит напрочь, и не смеет отвести взгляд, смотрит и вглядывается в каждую черту лица, запоминает, чтобы потом наверняка бередить своё сознания воспоминаниями, и спустя бесконечно долгое мгновение снова млеет от чужого голоса. - Что ты тут делаешь? "Стою," - так и нарывается сказать, а в мыслях крутится совершенно другое, то самое, что поглотило её, то самое, от чего она уже не принадлежит себе, то самое, почему она, как ни странно, и правда стоит тут, застенчиво наблюдая за мужчиной со стороны. - Я... Он вдруг улыбается ей так же открыто, как другому храмовнику до того, отчего-то бесконечно счастливо, и Солона беззвучно тонет в омуте чужих глаз, направленных только на неё. И чувство, которое она только в книжках и видела, тянет её куда-то вверх, поднимает руки и заставляет сделать ещё один шаг, всего один шаг навстречу, который, кажется, навсегда расставил всё на свои места. Каллен краснеет, заливается румянцем и опасливо оборачивается по сторонам, убеждаясь, что их не видит никто. А уже потом, сам не веря происходящему, обнимает девушку в ответ, положив ладони где-то на лопатках, наклонившись слегка и вдыхая еле слышный запах лаванды. - Я просто рада тебя видеть, - искренне шепчет Солона, обхватывая мужчину ещё крепче, не желая более отпускать его никогда-никогда. У неё коленки уже не дрожат, хотя до сих пор чувствует она себя так, будто упадёт прямо сейчас, сию же секунду. С ней впервые такое, и вот эта эмоция, одна-единственная, но совершенно неизвестная до этого и неизведанная ранее смущает, терзает сердце так, что оно колотится об грудную клетку, грозится вырваться наружу, прямо к храмовнику, прямо к его сердцу. И эта самая эмоция, нет, чувство, которое называют любовью, захватывает магичку полностью, равно как и храмовника, разомлевшего совсем и уткнувшегося девушке в плечо.