Солона. Каллен. Библиотека.

Если спросить у Солоны, любит ли она Йована, она непременно выдавит из себя снисходительную улыбку, ответив что-то вроде "глупости какие", а потом сразу же добавит "конечно, он ведь мой друг." Но на деле Амелл кривила душой. Они дружили с самого детства, слишком долго, чтобы помнить точный возраст или дату; были связаны такими узами, которые в обычном мире за пределами башни называют "семьёй". Это была очень глубокая связь, скреплённая временем, уважением и - общими чувствами. Одними и те ми же страхами, переживаниями и надеждами. Талант Амелл отравлял их общение исключительно лишь в обоюдном отрочестве, когда, только вступив на порог пятнадцатилетия, Йован начал комплексовать в тени успеха подруги, а Солона - обижаться на непонимание друга. Кризис был преодолён неожиданно быстро, кажется, когда магичка разревелась при Йоване и сквозь слёзы пробормотала что-то о том, что она готова перестать заниматься и провалить все экзамены, лишь бы не ругаться с ним. Чародей этим был тронут до глубины души и, конечно же, не позволил подруге совершить сказанного. Иногда правда, совсем редко, он позволял себе вновь обидеться на то, что она - лучше. Хочется добавить "во всём", а если спросить у Йована, любит ли он Солону, он непременно состроит кислую мину, даже не ответив ничего, просто уйдя от вопроса. Ведь на деле мужчина кривил душой. И подругу свою любил ровно настолько, что позволил себе воспользоваться ею, поддавшись собственному страху и отчаянию. Он корил себя за трусость, слабость и глупость, но это уже было после, когда он был далеко от башни. А в ней оставшаяся Солона расплачивается за его ошибку. Плачет Лили, его прекрасная любимая Лили, которую он слишком напугал, от которой слишком много скрывал, и раз за разом слышал мысленно "грязный малефикар" родным голосом. Он был сломлен, и вперёд его толкала лишь боязнь смерти. В то время как Солону вперёд толкало желание жить. Жить так, как подсказывала ей её совесть, и потому она с уверенностью в глазах и твёрдым голосом произносит: - Я сделала это ради друга. И, если понадобится, сделаю снова. И только потом, кажется, понимает, что следует за этими словами. Что за её фразой, за этой любовью - погибель. В каком виде значения не имело, в этом случае важен был лишь конечный результат, который при любом раскладе был бы плачевным. Чародейка в каком-то порыве стремится спасти хотя бы побледневшую и молчаливую Лили, потерянную и с поломанной жизнью только из-за одной-единственной ошибки. "За то, что когда-то ты подошёл к маленькой девочке и сказал: "Давай дружить!" - отчётливо звучит собственный радостный голос в голове, а с губ срывается совершенно другое - крик напополам с воем, какие-то рваные слова, направленные прямо к рыцарю-командору в мольбе, в последней попытке. - Она не знала, что Йован маг крови! - маг вопит истошно, а взгляд её переходит на Лили, которая вдруг безмолвно мотает головой. Она смотрит с благодарностью и совсем немного - с жалостью. И Амелл не знала к кому: к себе или же к ней самой. Лили уводят, а её - спасают. Солона слушает и не может поверить, и на грани истерики отвечает, что Круг - её дом, и она ни за что и никогда его не покинет. - Одумайся, - Дункан смотрит на неё, как на непоседливого ребёнка, устроившего проказу по собственному невежеству: ненамеренно, но вины от этого не убавляется, - что тебя здесь ждёт? Девушка вздыхает судорожно и чувствует, как щёки обжигают слёзы. Она задыхается в желании прокричать, что её здесь ждёт он. Стоит, дежурит у библиотеки, чтобы доставать ей книги с верхних полок, говорить ни о чём и улыбаться на каждое её ответное слово. Она в Ирвинге ищет последний оплот, мысленно умоляет "не отдавайте, не разрешайте", но старик-чародей, которого так не вовремя пробрал кашель, кряхтит что-то о Праве Призыва, о войне, о Серых Стражах, о... Спасении. Твердит будто бы одно и то же, а ему вторит Дункан, этот внезапный гость, обернувшийся для чародейки новой судьбой, а им наперекор на повышенных тонах говорит своё слово Грегор. Они втроём спорят, и храмовник медленно сдаёт позиции, а Солона хватает руками собственные волосы и тянет их в разные стороны, силой воли сосредотачивается на боли лишь бы прийти себя, не позволяя отчаянному крику вырваться из глотки. Если спросить у Солоны, любит ли она Каллена, она непременно застесняется, приложит ладони сначала к щекам, румяным от смущения, а после - к собственной груди, прямо на сердце положит, пытаясь заглушить его громкий стук, который говорил красноречивей самой Амелл. И вот уж оно приврать не могло, да и сама магичка прошепчет потом еле слышное "кажется, да", и "кажется" заглохнет в счастливых глазах и улыбке. И потому она сейчас, когда уже всё решено, по-детски дёргает Серого Стража за край одеяний, не смотрит на него, уткнувшись куда-то вниз, и просит, молит уже третьего человека за сегодня и каждого по разным причинам. Дункан на её просьбу попрощаться понимающе кивает, условившись встретится где-то на нижних этажах. А Солона бежит, не зная куда, по пустым коридорам башни, догоняет свою ушедшую жизнь и молится, молится Андрасте и Создателю, чтобы он не спал, а вёл ночное дежурство где-нибудь, где-нибудь, где-нибудь... Он смотрит почти не сонно, и всё же моргает глазами, думая поначалу, что и вправду уснул. Она подбегает к нему и хватает за руки, жалея где-то на периферии сознания, что их закрывает железо и нельзя коснуться чужой кожи. Он слушает сбитое дыхание и горячий шёпот и не понимает, действительно не понимает, зачем ей уходить и почему она с ним прощается. Даже мысли не мелькнёт о побеге, а обстоятельства, которые вынуждают её уйти, кажутся эфемерными, ненастоящими. - Каллен, - на его имени голос у неё срывается наконец в рыдания, и девушка лбом утыкается в латный нагрудник и плачет, плачет горько и навзрыд, а после поднимает на него глаза и дёргается куда-то вперёд. Храмовник лишь успевает почувствовать солёный привкус на губах, прежде чем маг уносится куда-то. Как потом выяснится, из его жизни и из жизни Круга, но пока он этого не знает, не принимает и бежит за ней вслед, чтобы в одном из проходов наткнуться на рыцаря-командора, который не должен был бодрствовать, но отчего-то перед ним, хмурый и обозлённый. Если спросить у Каллена, любит ли он Солону, он зардеется так, что потеряется в красноте, но его сердце так же не даст никому усомниться в своих чувствах к юной Амелл. Любовь дарила обоим счастье и одухотворение, безграничную нежность и что-то, что невозможно выразить словами. А потом всё в одночасье обернулось горечью. Слезами, скрытыми дорожным плащом на пути к Остагару. Полными сожаления вздохами на дежурстве у библиотеки. Любовь обернётся для мага и храмовника трагедией и такой болью, что никто из них так и не вспомнит, что они были обречены с самого начала.