Солона. Каллен. Библиотека.

Когда Каллен шептал, отчаянно, забито, измученно, Солона кричала, стучала кулаками по магической клетке, скребла по ней ногтями, сдирая пальцы в кровь. Он просил, умолял перестать его изводить, и Амелл тогда без сил рухнула на колени, пытаясь разглядеть мужчину по ту сторону полупрозрачной стены. Сердце разрывалось от боли и жалости, каждое слово, каждый хриплый болезненный вздох острыми клинками впивался в её сознание, выжигая страдания любимого человека в памяти. Храмовник жаждал смерти, лишь бы всё закончилось, прекратилось, и чародейка тряслась от душивших рыданий, дрожала как от озноба, силясь подняться на ноги. Ей удалось это только тогда, когда Каллен посмотрел на неё, прямо на неё, и во взгляде прочиталось неверие вперемешку с надеждой. Когда Солона шептала, сбивчиво, волнительно, горячо, Каллен кричал, глядел уже не затравленно, а со скрытой злобой, отчего-то направленной на девушку, и от этого она сбилась на полуслове, а потом резко заткнула уши, зажмурилась, только бы не слышать всего того, что говорил человек, о котором были все её светлые и лучшие мысли, воспоминания, чувства. Он отрекался от неё, называл собственную любовь и страсть грехом, не понимая, что маг как зеркало отражала его самого, что так же тянулась к нему, так же страдала, не в силах противиться обстоятельствам. Когда Каллен говорил, рассказывал о том, что делали с ним, с другими храмовниками, что делали с башней, с их общим домом, Солона молчала, закусывая собственные губы до крови, чувствуя, как горечь во рту смешивается с солью. Размазывала по щекам грязь и слёзы, не зная, что из всего этого убьёт её быстрее: сострадание или сожаление. Спутники что-то говорили то ли ей, то ли храмовнику, но она не слышала, тщетно пытаясь нормально дышать, тщетно пытаясь закрыть раны собственной разорванной в клочья души. И даже жалела, что не осталась в гостях у Праздности. Когда Солона говорила, твердила о том, что не позволит убить невинных людей, не позволит уничтожит жалкие остатки своей прежней жизни, Каллен молчать не стал, упрекая её в глупости, недальновидности, чрезмерном сердоболии, которое вернётся к ним в стократ, окажись среди выживших хоть один малефикар. Амелл от него отвернулась, сжавшись вся, руками мяла ткань мантии у себя на груди, будто пыталась добраться до сердца, ставшего сплошным куском жгучей, невыносимой боли. Это был предел. Предел её страданий, предел её терпения, предел её сил и предел их взаимоотношений, какими бы они не были. - Береги себя. Скоро всё закончится. - Никто не внемлет предостережениям, пока не станет слишком поздно. Когда Каллен молчал, молчала Солона, позволяя Ирвингу и Грегору разбираться самим. Когда он закричал, что нельзя всё так оставлять, что враги всё ещё могут быть здесь, среди них, она прошептала, что лично убила остатки тех трусов, что пользовались запретной магией. Когда они снова замолчали, то даже не посмотрели друг на друга. И когда Серый Страж уходила, мужчина уже не следовал за ней, а она и не думала попрощаться. Это действительно был конец. Предел. Когда Солона кричала сквозь слёзы вдали ото всех, в одиночестве, в собственной агонии, когда она шептала то ли молитвы, то ли проклятия, когда еле сдерживала магию, рвавшуюся наружу, не способную уже уместиться в её теле, то с ужасом осознала, что действительно предел был всему. Всему, но не её чувствам к Каллену.