От ненависти до любви

Не подпускай его близко. Ты привыкнешь, влюбишься, доверишься, а он возьмет и уйдет, даже не предупредив.

Не разбирая дороги, Энви мчался по темным улицам. От себя не убежишь… На очередном повороте нога поехала на наледи, Энви рухнул на мостовую, заскользил по наклонной, врезался в сугроб и затих. Его вдруг охватила абсолютная апатия ко всему происходящему. Снег лениво сыпался за ворот, неприятно холодил кожу, но Энви не обращал на это внимания. Он лежал, собираясь с мыслями, приводя их в порядок. Что он намеревался сделать? Наброситься, как сумасшедший, на Эдварда, убить его? А за что? Зависть. Это чувство всегда было с ним. Как и любое другое - не хорошее и не плохое, оно просто было. Энви не задумывался о причинах. Пока его сознание не затопило другое чувство... Ненависть. Ненависть к людям, постепенно рожденная из чувства обделенности и зависти, что кому-то любви и счастья достается гораздо больше, чем ему, породило желание уничтожать, обесценивать, разрушать... И Энви как будто впитывал озверин, глядя на счастливых людей, которые гуляли парочками, семьями. Ему хотелось сделать им что-нибудь плохое, чтобы не скалились. Он всегда нормально переносил одиночество, но вдруг на него что-то нашло. Какое-то чувство вселенской несправедливости. Почему именно он борется с депрессиями, вздрагивает от тактильных глюков, мучается кошмарами? Ему было обидно осознавать пропасть между своим грезами о красивой жизни и жестокой реальностью... Энви не видел в своих поступках зла. Зла не существует или, по крайней мере, его не существовало для него самого. Зло - это просто отсутствие Бога. Оно похоже на темноту и холод — просто слово, созданное человеком, чтобы описать отсутствие Бога. Зло не существует, как свет и тепло. Это вроде холода, который наступает, когда нет тепла, или вроде темноты, которая наступает, когда нет света. Но Альфонс... Альфонс стал именно этим светом во мраке, он ворвался в его жизнь свежим, весенним ветерком, подарил ощущение высшей полноты жизни, возвысил над серым безотрадным бытом. Он подарил ему другую жизнь и шанс прожить эту жизнь лучше. Этот удивительный человек сочетал в себе ум, отзывчивость, бескорыстие и силу воли. Он воспевал самые светлые и прекрасные человеческие чувства, призывал к красоте, добру, гуманности. Он не прекращал твердить, что Энви способен измениться, что он просто запутался и... верил... верил... Но вера - хрупкая субстанция. Ее так легко сломать, разрушить, развеять... И в тот миг, когда сознание затопила ярость, Энви казалось, что именно Эдвард подорвал эту веру. Энви еще долго лежал на мерзлой земле, глядя в ночное небо. Наконец встал, отряхнулся и осмотрелся по сторонам. Это был самый мерзкий и заброшенный из кварталов Централа, который ему доводилось видеть. Дома были достаточно безобразными даже когда их только построили, а теперь они еще и набрались сырости, пропитались запахом распада и, казалось, готовы были в любую минуту завалиться набок или рассыпаться на куски. Энви медленно двинулся вдоль домов, непривычно сутулясь и останавливаясь у каждого дверного проема. Зачем занесло его сюда, в другой район города? Он думал, что надо бы позвонить в гостиницу, предупредить Альфонса, чтобы не волновался… А надо ли? Мысленно вернувшись к диалогу с Элриком, Энви зябко передернул плечами и поморщился. Какого черта нужно копаться в годах жизни, которые уже прожиты?! Как глупо всё. Сбежать, покинуть этот город. Забыть. Что может быть проще? - Что это у нас тут? – вдруг раздался позади неприятный сиплый голос. Немало раздраженный столь беспардонным вторжением в ленивое течение мыслей, Энви обернулся и исподлобья взглянул на обладателя голоса. Крупный, крепко сложенный мужчина с тяжелой челюстью и мрачным взглядом, стоял, подпирая плечом угол дома, и буравил Энви взглядом. За его спиной, в темноте проулка, Энви заметил еще троих. Мужчина оттолкнулся от стены и подошел ближе. Парни, что прятались в тени, последовали за ним. Приблизившись, он окинул Энви пристальным взглядом с головы до ног и нахмурился. Лунный свет смягчил черты лица гомункула, размыл очертания фигуры. Длинные волосы струились по плечам, скрывая изгибы. - Не пойму, это парень или девка? – обращаясь скорее к себе, нежели к попутчикам произнес мужчина. Один из парней, что стоял позади, достал карманный фонарь. Яркий свет резко ударил по глазам и Энви, недовольно зашипев, зажмурился. - Вроде парень… - Заблудился, малыш? – осклабился тот, что стоял ближе всех. За его спиной раздалось гнусное ржание. - Так мы проводим, тут недалеко! Энви молчал. Он внимательно следил за лицом говорившего, явно старшего среди парней. Воодушевленные бездействием незнакомца, мужчины не спеша окружили его со всех сторон, прицениваясь, чем бы поживиться. Впрочем, поживиться было нечем. Энви ушел на улицу в чем был: в джемпере и брюках. Ни шапки, ни куртки. Обувь на тонкой подошве. Полураздетый, одиноко гуляющий среди ночи юноша должен был вызвать немало вопросов. Но мужчин больше интересовало содержимое его карманов. - Выворачивай карманы, - прорычал старший, в свете луны блеснуло лезвие охотничьего ножа. Энви презрительно фыркнул, в глазах сверкнуло сдержанное раздражение. - У меня нет денег, ты не по адресу, - очень тихо произнес он. - В интересной стране мы живем, к кому ни обратишься, всё попадаешь не по адресу, – процедил мужчина, чувствовалось, что он с трудом сдерживает гнев. - Выворачивай карманы или мне придется тебя обыскать! - Нравится парней лапать? – губы Энви растянулись в неприятную ухмылку. Мужчина осекся на полуслове. Парни за его спиной изумленно переглянулись и притихли. Осознав, что его только что унизили, да еще и перед его людьми, старший рассвирепел. Требовалось срочно что-то ответить, но его словарного запаса хватило только на разъяренный рык: - Ах ты тварь! Энви улыбнулся ему с волчьим обаянием. Размахивая ножом, мужчина кинулся вперед. Никто не успел понять, что произошло. Яркая вспышка на секунду ослепила всех. Блеснула сталь, раздался свист рассекаемого клинком воздуха. Мужчина резко замер и изумленно уставился на свою руку, точнее на то, что от нее осталось. Кисть, все еще сжимающая нож, валялась в снегу. - Аааааааа!!! – истошно заорал мужчина. Зажав культю левой рукой, он начал пятиться назад, может быть, впервые столкнувшись с явлением, ему непонятным. - Чего стоите?! – глотая слезы, завизжал он. – Убейте его!!! На фоне крепко сбитых мужиков Энви выглядел почти мальчишкой. Однако подельники не спешили. Дерзкий взгляд и расслабленная поза наглого подростка подсказывали, что он не так прост. - Бляяяяядь!!!! Да сделайте уже что-нибудь!!!! – сквозь рыдания завопил мужчина, тщетно пытаясь остановить кровотечение. Кровь дымящими струйками стекала между пальцев, превращая снег под его ногами в бурое месиво. Сбросив с себя оцепенение, парни кинулись на гомункула - численный перевес вселил уверенность в незадачливых противников. Но уже через минуту улицу огласили душераздирающие крики боли и ужаса, эхом отдавшиеся в темных переулках. Вены на лбу Энви вздулись, ноздри яростно раздувались, в глазах полыхала ненасытная жажда крови. С безумной, но счастливой улыбкой гомункул ломал кости, отрывал конечности и наносил увечья. Он тянул руки к небу, подставляя лицо брызгам крови, словно весеннему дождю и хохотал. Зависть играл на невидимой сцене, перед невидимой публикой, и его сумасшедший танец завораживал, как танец змеи. Люди уже не подавали признаков жизни, но слишком много еще звериной ярости осталось в сердце Энви. Издавая животные звуки, он остервенело пинал безжизненные тела. Опьяненный запахом и видом крови, гомункул, казалось, совершенно забыл о главаре банды, который, испытывая почти физическое ощущение ужаса, мог лишь беспомощно наблюдать за происходящим. От потрясения и потери крови ноги мужчины подкосились, и он упал навзничь. Он не был трусом и отличался редкой жестокостью, но тут он столкнулся с воплощенной безжалостностью. Энви вдруг замер и медленно повернулся к раненому человеку. Мужчина взглянул в нечеловеческие глаза гомункула и почувствовал леденящий ужас – ощутимый и материальный, как дуновение мертвенного воздуха гробниц. Задыхаясь и поскуливая, он стал отползать назад, пока не уперся спиной в стену. Прижимая к груди окровавленную культю, с перекошенным от страха лицом мужчина смотрел на медленно приближающего гомункула, не в силах даже закричать... Энви стоял, тупо глядя на свои обагренные руки. Он помнил, как им овладела ярость, но что он делал после… В глубине его сознания запряталась болезненная тревога. Энви мутным взглядом посмотрел вокруг себя. В тусклом свете луны снег от впитавшейся крови казался черным. Что это? Осознав содеянное, Энви ужаснулся. Его вдруг охватила глубинная, какая-то звериная тоска. Хотелось раствориться в кривых, занесенных снегом улочках, среди безмолвных домов и улиц. Теснило грудь – там, где-то внутри нее были слезы. Энви ощущал их соленый привкус на своих губах, но он не плакал – лишь жутко улыбался. А с неба равнодушно сыпал снег, укрывая изуродованные бездыханные тела холодным тонким одеялом. На вокзале в пригороде Аместриса даже днем было уныло, а ночью безлюдное здание и вовсе выглядело заброшенным. Одинокий состав, следовавший на восток, замедлил свой ход и замер у перрона. Желающих сойти с поезда не было, но машинист терпеливо ждал отведенные на стоянку десять минут. Одинокая лампочка под ржавым абажуром мерно раскачивалась от порывов ветра и бросала свой мутный свет на стены. Она тщетно пыталась достать до черного провала под аркой, откуда из темноты поблескивали два красных огонька. Затаившись в тени, Энви тоскливо смотрел на поезд, слушал ветер и старался освободиться от нарастающей внутри пустоты. Сегодня он не смог убежать от нее. Жизнь, окружавшая гомункула, не принадлежала ему, не была его жизнью. И все вокруг, люди, дома, улицы – все было безучастно к нему: жизнь не нуждалась в существовании Энви и не требовала от него ничего. Он впервые думал о том, что, может быть, жил не так, как следовало бы. Что была его многовековая жизнь? Потери, которые не хотелось признавать? Презрение, которое не хотелось замечать? Предательства, в которые не хотелось верить? Много лет его сердце было словно покрыто налетом цинизма и неверия. Но вдруг корка льда начала плавиться от человеческого тепла, пошла трещинами… Его идеалы были разрушены. Ничего не приобретая взамен, он ударился в меланхолически-равнодушную созерцательность. Но чем дольше Энви наблюдал за людьми, находясь в непосредственной близости к ним, тем сильнее ощущал растерянность и усталость. Он завидовал этим людям, незыблемости их любви и веры. Он думал о Боге, которого не было у него и которого ему так не хватало теперь. Да, должно что-то быть вечное и недосягаемое, в истинности чего невозможно усомниться. Человек верит в Бога, потому что несовершенен сам. А он поверил в дружбу. Дружба Альфонса стала для него спасением. Нескончаемый дождь с холодным ветром вдруг сменился ярким солнцем и синевой высокого неба. Так почему же он хочет убежать от этого? Почему он здесь? Вдали от Альфонса, от того, что ему стало дорого? Но разве он не прогнал меня? Чушь! Он не гнал тебя, ты сам это выдумал! Но он даже не взглянул на меня… …он просто потрясён. Это пройдет. Ну же! Вернись назад! Безумный диалог с самим собой внес сумятицу. Пошатнул уверенность. Вернуться назад? В мир человеческих страстей и интересов, в мир, которому он чужд и в котором не нуждается сам? Нужно успокоиться. Нужно суметь уйти отсюда. Энви запрокинул голову и посмотрел вверх. В чернильном небе перемигивались звезды - проблеск черного царства древних властителей вселенной. Гомункул поежился. Он вдруг всем своим существом ощутил кошмарную близость неведомой силы. Давно забытое, но такое знакомое чувство… Ощущение, будто за ним наблюдают тысячи глаз, не покидало его с того момента, как он покинул гостиницу и сейчас накрыло вновь. Он догадывался, инстинктивно знал, что именно было причиной этого чувства. В памяти всплыли пугающие картинки прошлого. Энви сделал два неуверенных шага вперед, но замер. Ему показалось, что чьи-то ледяные ладони легли ему на плечи, призывая остановиться. Гомункулом овладел безотчетный страх. Время, отведенное на стоянку, вышло, и поезд, вздрогнув всем телом, тронулся с места, стремительно набирая скорость. Энви вздохнул и шагнул обратно в тень. Было далеко за полночь, но алхимик не спешил в постель. Он знал, что все равно не сможет уснуть. Ведь, как только голова коснется подушки, сон услужливо уступит место ненужным и тревожным мыслям. Альфонс отложил ручку и потер красные от усталости глаза. Взглянув на часы, он обмер. Сколько же времени прошло с тех пор, как ушел Энви? Сознание алхимика обуяла тихая паника. Он уже готов был сорваться с места и отправится на поиски гомункула, как вдруг входная дверь с тихим скрипом отворилась и на пороге показался силуэт гомункула. Энви стоял, низко опустив голову, руки безвольно висели вдоль тела, растрепанные волосы полностью скрывали лицо. Он глубоко и тяжело дышал. В его молчании и застывшей позе было что-то жуткое. Альфонсу стало не по себе. Несколько долгих секунд Энви неподвижно стоял в дверях и вдруг резко сорвался с места. Он метнулся в комнату, рухнул перед Альфонсом и уткнулся лбом ему в колени. Собравшись с духом, Элрик осторожно положил руку на голову гомункула и провел по волосам. Пальцы ощутили, что-то вязкое и липкое. Альфонс взглянул на свою ладонь и похолодел. Кровь?! Только сейчас юноша заметил, что вся одежда Энви была в бурых пятнах. - Ч...что случилось? – дрогнувшим голосом спросил он. Энви судорожно мял брюки Элрика, пачкая его кровью. - Прости меня, Альфонс. Кажется, я совершил что-то ужасное. Энви поднял голову и взглянул Альфонсу в глаза; кровь мелкими каплями застыла на лице. Альфонсу стало страшно. Энви смотрел на него не мигая и как-то странно. В его глазах юноша увидел чуждое – бездну, которой не знал прежде и которая открылась теперь… Альфонс попытался успокоиться, изо всех сил старясь скрыть от гомункула свои истинные чувства. Он осторожно коснулся холодной щеки Энви и выдавил из себя ободряющую улыбку. - Все будет хорошо, все будет хорошо… - как заклинание повторял он, испытывая иссушающее чувство вины от того, что уже сделал, и стыд от того, что еще собирался сделать. Глядя в нечеловеческие глаза гомункула, Элрик думал о том, успеет ли он протянуть руку и открыть ящик стола, в котором уже несколько месяцев лежал новый доработанный и усовершенствованный ошейник. Мустанг проснулся от телефонной трели в гостиной. В ночной тишине она прозвучала, как раскат грома. Риза недовольно завозилась, однако не проснулась. У Катрины три дня держалась высокая температура и бессонные ночи у ее постели вымотали молодую мамочку. Шлепая босыми ногами по полу, Мустанг быстро прошел в гостиную и снял трубку. - Рой Мустанг слушает, - произнес он вполголоса. Около минуты мужчина молча слушал монолог собеседника, затем осторожно положил трубку на рычаг. Уже окончательно проснувшись, он заглянул в спальню к супруге, проверил дочь в детской и пошел одеваться. Бегло осмотрев место трагедии, Мустанг поспешно отошел в сторону. Склонившись, он уперся ладонями в колени и несколько раз вдохнул-выдохнул. Ему стоило больших трудов сохранять выдержку, а подкатившая к горлу тошнота мешала дышать. Сзади подошел Хавок. - Жан, дай прикурить. - Ты же не куришь, - удивился Хавок. - Прикурить дай! Жан сочувственно посмотрел на начальника и протянул сигарету. Мустанг высек искру, сделал глубокую затяжку и жутко закашлялся. Он с силой втянул в себя воздух и снова выдохнул. Прокашлялся. Легкие драло так, словно там поселилось полчище ежей. Хавок около минуты задумчиво смотрел на начальника. - Где он? – наконец спросил он. - В тюрьме в северном крыле, - сухо ответил Мустанг. Хавок представил себе реакцию Огненного алхимика на следующую реплику и не сдержал улыбку. - Но ведь оно не жилое. Там не топят… - Глупости не говори… - Рой перевел тяжелый взгляд на подчинённого. - В кандалах, я надеюсь? - На нем новый ошейник. И алхимические ловушки по всему периметру, - сдержано произнес Мустанг, глядя как солдаты грузят фрагменты тел в машину. Хавок нахмурился: - А его не опасно там держать? Практически у всех на виду… - А где ты мне прикажешь его держать?! – взорвался Мустанг. - Дома на цепи?! Хавок пожал плечами, взглянул недоуменно и покосился на солдат, которые уже заканчивали работу. - Там же, где и раньше… - Под Центральным Штабом?! Совсем свихнулся?! Это в тот момент, когда Кларк с меня глаз не спускает! – Мустанг закрыл лицо ладонями, жест получился театральным и одновременно трагическим. - Мне и так будет непросто объяснить следователю, почему стажер моего подчиненного устроил кровавое побоище. - Самооборона, - добродушно сказал Хавок. - Ты чё несешь? Кончай придуриваться! – рассердился Рой. - Ты что, не понимаешь, насколько все серьезно? Жан снисходительно улыбнулся: - Меня постоянно обвиняют в том, что я чего-то не понимаю. Совершенно справедливо, я не понимаю множества вещей. Но в своем деле я профессионал, - он достал из-за пазухи свернутое в трубочку досье и сунул его Мустангу. - Это банда Айзека Гранта, более известного, как Сиплый. На их счету немало кровавых преступлений. Они уже давно в розыске. На жертв нападения они явно не тянут. Давай рассуждать чисто теоретически: случайно или нет, Энви на них наткнулся. Честолюбивый стажер попытался самостоятельно произвести задержание, завязалась потасовка, ну и… парень разошелся, немного увлекся. Спишем на стресс и детскую психологическую травму. Я могу придумать сопливую и леденящую душу легенду о том, что Сиплый и его банда когда-то лишили несчастного подростка родителей. - Сплошной театр, - Рой взглянул на Хавока с явным намерением отправить его на медицинское освидетельствование. – Когда тебя выгонят из армии, пойдешь на сцену, у тебя улыбка естественная, а остроумие там не в моде. Жан рассмеялся и хлопнул Мустанга по плечу: - Не боись! Все будет хорошо! Ради этих ублюдков особо копаться никто не будет. Мне другое интересно: почему он не сбежал? Мустанг бросил на Хавока недовольный взгляд: - Не спрашивай, что я обо всем этом думаю. Я просто не знаю – вот и всё. Холодная заря окунула все вокруг в сумбур фантастических красок; утренний туман был тягуч и отливал синевой. За окном по небу лениво ползли тяжелые тучи. Альфонс терпеливо ждал своего начальника в его кабинете. Вошел Мустанг. Он стянул с себя напитавшийся влагой плащ, взъерошил непослушные волосы и, не глядя на подчиненного, молча прошел к своему столу. - Где он? – несмело спросил Альфонс. - В тюрьме. Альфонс уткнулся взглядом в свои колени и сжал кулаки. - Что… что вы собираетесь делать? Прежде чем ответить, Рой поправил стопку документов на столе, перевернул листок календаря, на котором был нарисован знак вопроса, попытался вспомнить, что данный знак означает, не вспомнил. - Альфонс, - наконец, произнес он, - ты знаешь, что я должен сделать. Он не оставил мне выбора… Альфонс порывисто вскочил на ноги. - Нет! Пожалуйста! – глаза Элрика наполнились влагой. – Я готов взять ответственность на себя! - Молчать!!! - Мустанг шарахнул кулаком по столу. – На себя?! То есть, ты готов расстаться с погонами, я правильно тебя понял? Альфонс прекрасно знал, что Мустанг остро воспринял произошедшее и не преминет по этому поводу высказаться, причем довольно резко. Но если в кабинете кроме него никого не будет, то можно попытаться еще что-то исправить. - Альфонс, хватит, - тем временем продолжил Мустанг. - Я уже устал слушать о несчастной судьбе несправедливо обиженного жизнью гомункула! Да, я согласен, ты многого достиг в его перевоспитании, но вот такие срывы перечеркивают все твои старания. Погибли люди! - Но они ведь были преступниками… - очень тихо сказал Альфонс. Мустанг резко замолчал и потрясенно уставился на подчиненного. - Альфонс, - наконец выдохнул он. - Ты сейчас сказал что-то очень странное. Да… Сильно же этот гомункул перевернул систему твоих ценностей. Элрик на секунду прикрыл глаза и тяжело вздохнул: - Я… я просто очень хочу его спасти… - Даже несмотря на то, что он тебя предал? - О чем вы? Он же не сбежал и даже позволил заключить себя под стражу. - И, тем не менее, он тебя предал, - Мустанг посмотрел на Альфонса сочувственно, почти с жалостью. - Ал, прости. Но правда в том, что он с тобой не потому, что так хочет. А потому что я не оставил ему выбора. - Что? - Альфонс, неужели ты думаешь, что я вот так просто позволил Гриду разгуливать по улицам города? Или что я из-за своей недальновидности не доложил о нём высшему командованию? Разрешил Энви шастать без ошейника, наконец! Ну, правда, Альфонс, не будь наивным. Это сделка, - Мустанг смотрел на юношу проникновенно, старался говорить, как можно мягче, но фразы все равно получались рубленые, резкие. - Я подарил Гриду свободу в обмен на гарантии, что Энви не сбежит и обещал ему защиту и прикрытие при условии, что он больше никого не убьёт. А чтобы он отчетливо понимал, насколько это все серьезно, я ему популярно объяснил, что ты его под свою личную ответственность брал, и если он вдруг нарушит условия сделки, я тебе погоны вместе с головой сниму. Конечно, я понимал, что для гомункула, который носит имя Зависть, мотивация так себе. Но ты так вдохновенно рассказывал мне о своем спасении на юге, что я почти уверовал в то, что Зависть не совсем «гнилой» и внутри его черного сердца зародилось какое-то светлое чувство. Пусть не к человечеству в целом, но хотя бы к тебе. И он из благодарности за все то, что ты для него сделал, и, зная о том, как ты дорожишь статусом государственного алхимика, не посмеет нарушить условия сделки… Но он их нарушил. И тем самым предал тебя. Ведь теперь я должен попросить тебя сдать часы и написать рапорт об увольнении. Лицо Альфонса приобрело пепельный оттенок. - Я... я не думал, что вы дойдете до такого.... До такого глубокого... Замявшись, Альфонс подыскивал подходящее слово, но так и не найдя его, замолчал. - Я не хочу твоего увольнения, - сказал Мустанг. - Но если я этого не сделаю, получается, что я блефовал? - А если я напишу рапорт, вы оставите его в живых? – не задумываясь, спросил Альфонс. - С ума сошел! – опешил Мустанг. - Жизнь гомункула не стоит таких жертв! - Любая жизнь ценна сама по себе. Неважно, кому она принадлежит. Огненный алхимик раздраженно тряхнул головой, вышел из-за стола и приблизился к Альфонсу. - Да черт с ней, с этой сделкой! Я лучше уничтожу его, чем расстанусь с тобой! Ты отличный алхимик, я не хочу тебя терять! - Вы потеряете меня в любом случае, а если убьете Энви, то не только как подчинённого, но еще и как друга, - спокойно ответил Элрик. - Твою ж…. Ал! Он опасен! – воскликнул Мустанг. - Ты не видел, что он сделал! А я там был. Он не просто убил этих людей, он их на куски рвал!!! Солдаты конечности по всей улице собирали!!! Кто за это должен понести наказание?! - Я. Альфонс и Мустанг одновременно повернулись на голос. - Брат! – увидев в дверях Эдварда, воскликнул Альфонс. Старший Элрик вошел в кабинет и тяжело плюхнулся на диван. Он взглянул сначала на Альфонса, затем на Мустанга. Огненный алхимик заметил, что он слегка мандражит. Эдвард облизнул губы, откашлялся и негромко сказал: - Это я его спровоцировал. - Спровоцировал? – мужчина глянул на бывшего подчиненного испытующе. - Немедленно рассказывай, что произошло. Эдвард затравлено посмотрел на Альфонса - ему стало стыдно, но он рассказал всё как есть. Выслушав рассказ, Огненный алхимик надолго задумался. Альфонс красноречиво молчал. - Эдвард, ты когда повзрослеешь? – наконец спросил Мустанг. - Я стараюсь, генерал-лейтенант, плохо получается, - пробормотал Эдвард, старательно избегая смотреть Альфонсу в глаза. Мустанг сделал вид, что сердится: - И не стыдно издеваться над убогим существом? Тебе врагов не хватает, охламон? - Вы находите эту ситуацию забавной?! – внезапно рассердился Альфонс. Мустанг покачал головой. - Издеваетесь? Вы только сейчас сказали… - Что я сказал? – Мустанг взглянул в искаженное лицо парнишки, опустил взгляд на его руку с побелевшими от напряжения костяшками пальцев и вдруг заговорил спокойным ровным голосом: - Своим упрямством ты загнал меня в угол. Я сохраню ему жизнь, Альфонс. Снова. Но я не буду кривить душой. У меня есть интерес. Когда-то ты сказал мне, что бесполезных жизней не бывает. Уверял, что от него будет польза. Что ж, я хочу его использовать… Альфонс слегка растерялся, затем недовольно поджал губы. - Не нравится формулировка, придумай свою, - предчувствуя бурю, поспешил добавить Мустанг. - Но ты слишком много времени потратил на его перевоспитание. Мы все слишком долго с ним нянчились. Пусть докажет, что это было не зря. В кабинете воцарилось молчание. Альфонс прикрыл глаза и потер переносицу. Он силился сосредоточиться, но перед глазами клубился голубоватый туман. - Можно мне навестить его? Мустанг и Эдвард переглянулись. - Нет! – отрывисто произнес Огненный алхимик. - Никаких посещений! Я знаю, упрямства Элрикам не занимать, а стены для алхимика не проблема, но как друг – я тебя прошу, а как начальник - приказываю. Не надо! Пусть пока посидит в одиночестве. Обещай мне. Уставший и изрядно измученный, Альфонс согласно кивнул. - Обещай, что не нарушишь слово, - упрямо повторил Мустанг. - Обещаю. Первые сутки Энви раздраженно мерил камеру шагами, беспокойно вздрагивал, заслышав в коридоре шаги. Он прижимался лбом к холодной двери, царапал металл, вслушиваясь в голоса по ту сторону, ожидая, что вот-вот распахнется дверь… Но к нему никто не приходил. Гомункул нервничал, злился, но продолжал ждать. Иногда сидя неподвижно, словно статуя, иногда нетерпеливо расхаживая по камере. Он отказывался верить в то, что Альфонс отказался от него. Злости и обиды за то, что тот надел на него новый ошейник, гомункул не испытывал. Он понимал, что это вынужденная мера. Только так можно было успокоить Мустанга. Шли дни. Минула неделя. Но Альфонс не приходил. И Энви словно паралич охватил. Впервые за всю свою томительно-однообразную жизнь гомункул тосковал по другому живому существу. Его прежняя неосознанная тоска по чему-то неизведанному вдруг словно выросла в нем и теперь уже не умещалась у него в груди. Больше всего жгло осознание того, что Грид тоже его бросил. Когда Энви узнал о предательстве брата, в нем что-то оборвалось. Он мучился, осознавая, что слишком многое их связывает. Зависть, рожденная из желания обладать тем, чего у тебя нет и жадность, вызванная завистью к тем, у кого есть то, чем жаждешь обладать ты. И еще тысяча мелочей связывало их. Гордые, независимые, свободолюбивые, они были не такими уж разными. Грид… Грид для него был загадкой. Его эгоизм и упрямство претили ему. Ум и отвага вызывали уважение. Он был с ним осторожен, потому что не знал его. Случалось, что, когда Энви начинал на него кричать, весь гнев, вся злость тут же проходили, словно таяли в его скабрезной улыбке и насмешливом взгляде. Не желая признавать своего бессилия, Энви злился, но ничего не мог поделать. К концу второй недели в голове Энви все смешалось, и он пребывал в состоянии уныния и ощущения бессмысленности собственного существования. Боль в груди не утихала, но и не была уже острой и невыносимой. Он все чаще впадал в сон, но сны его были мучительны и беспокойны. В них он метался по темному тоннелю и никак не мог вырваться, иногда его преследовало много шумных людей, и все они показывали на него пальцем, обвиняли в чем-то… Тепла, которым каждый раз наливалось его сердце, когда он думал об Альфонсе, больше не было, и гомункула уже захлестывала прежняя ненависть. Подходила к концу третья неделя заточения, когда Мустанг, наконец, разрешил Альфонсу навестить Энви. Когда Элрик открыл дверь, ему показалось, что он неживой: там, где должно было колотиться сердце, лежал кусочек льда. Энви сидел неподвижно и отрешенно смотрел в стену. В полутьме его черты были иными: лицо казалось страшно бледным, и только чернели провалы глазниц. Энви ни о чем не думал, все было безразлично и чуждо, и только нелепые воспоминания пришли вдруг: их первая встреча и незнакомые тогда еще глаза Альфонса… Картинки прошлого. Зачем они ему теперь? Альфонс вошел в полутемную холодную камеру и, остановившись напротив Энви, привалился спиной к стене. Его вдруг охватила внезапная слабость. Голова стала пустой и тяжелой, а слова вязли на языке. Энви, вялый и сонный, даже не повернул головы. Молчание уже становилось нарочито неловким. - Ты не хочешь спросить, зачем я сюда пришел? – наконец сказал Альфонс чужим хриплым голосом. - А зачем об этом спрашивать? – Энви посмотрел на Альфонса спокойно. В нечеловеческих глазах не было ни злобы, ни раздражения, ни обиды – только легкая грусть, но она всегда была в его глазах. Альфонс не смог больше вымолвить ни слова и вышел из камеры. Энви остался сидеть, закинув ногу на ногу, неподвижный и безразличный ко всему. И только когда за ним закрылась дверь – Альфонс задохнулся от холодной и звонкой пустоты внутри. Энви почувствовал запах гари еще до того, как услышал в коридоре неспешные осторожные шаги. Посетитель? В ночной час? В нем вдруг проснулось нетерпение, сердце бешено заколотилось. Этот запах, звук шагов! Энви узнал своего ночного гостя еще до того, как открылась дверь в камеру. Мустанг окинул тесное помещение придирчивым взглядом, брезгливо поморщился и шагнул внутрь. Безукоризненно одетый, красивый, в безупречно выглаженной форме он смотрелся нелепо и до невозможности странно в этих обшарпанных, давно не беленых стенах. Мустанг долго смотрел гомункулу в глаза, словно испытывая, наконец произнес: - Почему ты не сбежал? Я был уверен, что именно так ты и поступишь. Ты был на вокзале в пригороде, дежурный станции заметил тебя. Ты собирался сесть в поезд, но в последний момент остановился. Почему? - Неожиданно, да? – тихо спросил Энви. Мустанг придвинулся ближе. От сдерживаемого раздражения голос его начал понемногу дрожать. - Если бы ты сбежал, я бы не пожалел сил, чтобы найти тебя и уничтожить. Поверь, мне бы не составило это большого труда. Но ты вернулся. Какого черта ты вернулся?!!! – сорвался он на крик. Энви молчал, лишь в глубине его глаз вспыхнул бледный огонь. Словно очнувшись от векового сна, гомункул впервые за время своего заточения улыбнулся. Почти незаметно, уголком рта. Но Мустанг заметил и это его взбесило. Он порывисто протянул руку, накрутил длинную прядь на кулак и дернул Энви на себя. - Дай мне повод, тварь! И я тебя уничтожу! - А того повода, что я дал, вам недостаточно? Мустанг покраснел от злости и заскрежетал зубами: одно неловкое движение гомункула и он высечет искру. - Не терпится умереть? Энви ответил ему простодушной улыбкой, но это вызвало у Мустанга лишь неприязнь. Гомункул невозмутимо выдержал свирепый взгляд алхимика и внимательно всмотрелся в его лицо. Глаза у Мустанга были упрямые и цепкие, но за яростью скрывалось что-то другое. Энви почувствовал это сразу. - Вы слишком благородный человек, генерал-лейтенант Рой Мустанг. Вы цените общественное мнение, прилагаете массу усилий, чтобы выгодно выглядеть в глазах подчиненных. Вы любите Альфонса и очень дорожите его дружбой. И именно поэтому, что бы я ни сделал, вы всякий раз будете искать оправдание, чтобы отсрочить мою смерть. Черт! Противно было признавать, но Энви был прав. Гомункул был достаточно сметлив и умен, чтобы мгновенно уяснить себе суть дела. Боль из-за смерти друга в душе Мустанга уже давно уступила место тихой грусти. Вся ярость алхимика сгорела еще тогда в тоннеле, кода он почти испепелил Энви. А за одно и то же преступление дважды не судят. Он уже давно не испытывал ненависти к гомункулу. Напротив, тот факт, что он у него в подчинении, тешил его самолюбие. И словно прочитав мысли Мустанга, Энви примирительно улыбнулся и заговорил мягким вкрадчивым голосом: - Я слишком долго жил среди людей. Я научился их понимать. Я вижу, о чем вы думаете, и знаю, чего вы хотите. Вы ведь пришли просить о чем-то? Вам что-то нужно, а мне просто скучно. Я устал от безделья. Дайте мне цель и давайте обсудим детали… Сопровождаемые эхом собственных шагов, они молча шли по плохо освещенному коридору. Каждый раз, когда они проходили под фонарем, Энви бросал короткие взгляды на Мустанга. Тот явно нервничал, но изо всех сил старался это скрыть. Наконец человек и гомункул остановились у одной из камер. - Пяти минут тебе хватит? – вполголоса спросил Мустанг. - Я и за минуту управлюсь. Далеко за полночь Тимонс внезапно открыл глаза. Несколько секунд он лежал неподвижно, силясь понять, что послужило причиной его пробуждения. Звуки собственного дыхания? Какой-то неясный шум в коридоре? Или и то и другое? Мэтью Тимонс сильно изменился за прошедшее время. Он похудел и осунулся, давно не стриженые волосы лезли в глаза, на щеках отросла щетина. Тимонс уже почти смирился с тем, что просидит в этой камере очень долго. Как ни прискорбно было это признавать, но, в отличие от Маккея, Кларку он был не нужен. А значит, начальник Службы Безопасности и пальцем не пошевелит, чтобы вызволить его из заточения. Послышалось клацанье замка и скрежет несмазанных петель, в камере включили свет. Окончательно проснувшись, Тимонс резко сел и растеряно уставился на дверь, теряясь в догадках. Но когда дверь в камеру открылась, Мэтью вжался в стену, не в силах двинуться с места. Дикий, безумный страх парализовал его волю. Энви!!! Что-то темное, неприятное, жуткое. Откуда, почему, зачем здесь Энви? Зачем снова Энви?! Эту тесную пыльную комнату даже и кабинетом-то назвать было нельзя, но сам факт, что Альфонсу, наконец, выделили отдельное помещение в Центральном штабе, уже говорил о многом. Впрочем, это был и не кабинет вовсе. Узкая каморка раньше служила подсобным помещением. С помощью алхимии Альфонс сделал окно, вынес хлам и придал стенам более или менее благородный вид. Обшарпанный стол, скрипучее кресло, дополнительный стул для посетителей – вот и все убранство. Шкафом Альфонс еще не разжился, поэтому книги и папки с делами были свалены друг на друга прямо на полу вдоль стены. Грид появился как всегда неожиданно. - Ты должен мне помочь, - с порога заявил он. - По-моему, я тебе ничего не должен, - без энтузиазма отозвался Альфонс. – Это ты должен мне тысячу, которую занял на неделю два месяца назад. - Отдаю полторы, - небрежно отозвался Грид. Впрочем, за кошельком не полез, а развалившись на стуле, изложил цель своего визита. – Я нигде не могу найти Энви! Жадность никогда не отказывался от брата. И Энви вздохнул бы с облегчением, узнав, что Грид покинул город в день его рождения и поэтому о событиях последних трех недель ничего не знал. Гомункул вернулся в столицу только сегодня утром и первым делом помчался в гостиницу, где проживал Альфонс и Энви, но дверь оказалась заперта. От коменданта Грид узнал, что Альфонс ушел на работу, однако на вопрос об Энви служивый лишь покачал головой. Энви никогда не сопровождал Альфонса в штаб и Грид знал это. Однако его не было ни в парке на скамье у фонтана, где он мог часами сидеть, наблюдая за игрой света в воде, ни в кафе, ни в Центральной библиотеке. Не нашел его Грид и на аллеях сквера, где тот часто прохаживался, погруженный в свои мысли. Альфонс потупил взор и стал сосредоточенно перекладывать бумаги. - Энви на задании, - уклончиво ответил он. Так малому ребенку, у которого умерла мать, говорят, что она уехала в командировку. - На задании? – Грид удивленно выгнул бровь. - Один? - Да. Энви много работал в последнее время. Он хорошо зарекомендовал себя и Мустанг счел, что может поручить ему персональное задание, - скороговоркой выпалил Альфонс, не глядя Гриду в глаза. Гомункул откинулся на спинку стула, и некоторое время сидел молча, пристально вглядываясь в сосредоточенное лицо алхимика. – Альфонс, - наконец, произнес он. - Давай расставим все точки над «i». Я больше не буду тебе помогать, не проси меня ни о чем. Договорились. – Грид не ставил вопрос, влепил жирную точку, как о деле решенном. - Хорошо, - добродушно ответил Альфонс. – А отчего такая ледяная волна? - Оттого, что ты мне, мягко говоря, много не рассказываешь, проще выражаясь, врешь! И раз так, я пойду и спрошу о местонахождении Энви лично у Мустанга. С этими словами Грид поднялся со стула и направился к двери. - Грид, стой! - запоздало воскликнул Альфонс, бросаясь следом. Кабинет Мустанга находился через три двери от кабинета Альфонса. По всей видимости, Огненный алхимик и майор Хавок работали над чем-то важным. Потому что когда Грид пинком ноги распахнул дверь в кабинет, Мустанг быстро захлопнул папку, бросил ее в стоявший в углу сейф и защелкнул замок. - Где Энви? – забыв про приветствие, рыкнул Грид. - Извините, сэр, - произнес Альфонс из-за плеча гомункула. Мустанг молча кивнул и взглядом приказал Хавоку молчать, что не укрылось от гомункула. - Что. Вы. С ним. Сделали, – членораздельно произнес Грид, терзаемый нехорошими предчувствиями. - Ровным счетом ничего, - спокойно ответил Мустанг. – Он на задании. Что с Джонсоном? - Я проводил его до Веррингстоуна. Сейчас он в безопасности. Вы что, отправили его на задание одного? - Отлично. Спасибо. Хвоста не было? - Был! Но об этом не стоит беспокоиться. Куда вы его отправили?! - начиная свирепеть, прорычал Грид, которого диалог в два русла изрядно раздражал. - Извини, Грид, - развел руками Мустанг. - Но это секретная операция и чем меньше людей знают об этом… - Не размазывай по тарелке, - сердито перебил Грид. – Мы в одной команде, имею право знать! - Право ты имеешь, - отозвался Мустанг. – Но сказать я тебе не могу. Грид подошел ближе, расправил могучие плечи. - Называй город! Я отправлюсь следом. - Да не надо никуда ехать, он в Централе, - предчувствуя недоброе, поспешно сказал Жан. - Хавок!!!! – крикнул Мустанг. - Он в Централе?! – оживился Грид. - Где?! Мустанг резко встал, чуть не опрокинул настольную лампу: - Грид, я тебя очень прошу, не суйся в это дело! - Это вряд ли, генерал-лейтенант! Альфонс слушал их спор рассеянно, в голове свербила всё та же мысль. Каким образом Мустанг собирается использовать Энви. - Грид, поверь, твое вмешательство только навредит Энви, - слегка повысив голос, произнес Мустанг. - Оставайся пока в гостинице… или где ты там поселился. Если ситуация начнет выходить из-под контроля, я сразу дам тебе знать. - То есть я должен сидеть и ждать, пока ситуация начнет выходить из-под контроля?! – огрызнулся Грид. - Да, - теряя терпение, ответил Рой. - Это не только мое желание… Так хочет Энви. Он не желает тебя больше видеть. - Что?! Что это значит?! - Тебе лучше знать, - пожал плечами Мустанг. - Он просил передать тебе это, на случай, если ты вернешься. - Если я вернусь?! – зарычал Грид. - Вы не сказали ему?! - Нет, - честно признался Мустанг. – Сейчас его ничто не должно отвлекать. Поза гомункула стала угрожающей. Хавок бочком начал перемещаться за спину начальника. - Пойдем от греха, - мягко сказал Альфонс, утягивая Грида за дверь. Подавив в себе желание устроить погром, гомункул всё же сдался, напоследок со всей своей немалой силы грохнув дверью. - Нафига ты это сделал? – Хавок уже давно хотел закурить, как только Альфонс и Грид покинули кабинет, он с удовольствием чиркнул зажигалкой, поднес сигарету к трепещущему огоньку и со вкусом затянулся. - Сделал что? – отозвался Мустанг. - Зачем ты сказал ему, что Энви не желает его видеть? Сам же просил его не соваться в это дело. И тут же провоцируешь. Теперь он не успокоится – копытом землю рыть будет. - Где рыть он не знает… Зато теперь он на взводе. Когда мне это будет нужно, я просто спущу курок. Растянувшись во весь рост, Грид лежал на диване и грыз орехи, кидая шелуху на пол, отчего там накопилась небольшая горка. Он думал об Энви. В памяти невольно всплыли слова Мустанга. Наверное так клинок вонзается в живую плоть – все внутри Грида содрогнулось в сладком и тоскливом предчувствии, в паническом, животном страхе – потерять. На первый взгляд могло показаться, что они абсолютно разные. Энви – придирчивый, саркастичный, нелогичный и непоследовательный, недоступный, немного взбалмошный, склонный к эмоциональному насилию. Грид – основательный, упрямый, яркий, рискованный, немного несдержанный, в меру неряшливый и слегка порочный. Но они были единым целым, они были жизненно необходимы друг другу! А Энви осмелился разорвать эту связь?! Энви хочет уйти?! Уйти и оставить его без своего смеха, без запаха длинных волос, без плавного голоса, которым разговаривал только с ним, для него одного сберегая в нем мягкие покорные интонации. Он хочет оставить его без мыслей о нем, без встреч, без насмешек, без ощущения, что он - его. Без ощущения, что чтобы он ни делал, это в первую очередь обращено к нему, к Гриду, а уже потом к окружающему миру. Он хочет оставить его в пустоте одиночества, хочет лишить его себя?!