От ненависти до любви

Болезненные темы остаются, никуда не исчезают, не превращаются в табу. Но если ты можешь говорить об этом без тоски и страха, если не дрожит голос и не подступают слезы, значит, прошлое окончательно отжило и само хоронит своих мертвецов. Эльчин Сафарли

В июле в Централе стало невыносимо жарко. Мустанг, который жару терпеть не мог, стал чаще сидеть в прохладном кабинете, находил для себя отговорки, чтобы не ездить в город, а когда выбирался - просил адъютанта его подвезти, словно не имел собственной служебной машины или не умел водить. Со дня трагедии на площади минуло около двух месяцев. Тогда на три дня в стране был объявлен траур. Фюрер Грумман, в связи с тревожной обстановкой, решил повременить с отставкой. Нестабильная обстановка во внешней политике требовала скорректировать стратегию национальной безопасности. По Центральному штабу прокатилась волна отставок и назначений. Благодаря данным, которые Энви успел передать Мустангу, были изобличены и арестованы сообщники Кларка. Их оказалось немного, в основном это были пешки. Лабораторию Кларка опечатали, опасные вирусы уничтожили. Ситуация потихоньку стабилизировалась. Площадь привели в порядок. На месте уничтоженного взрывом музея заложили фундамент под строительство монумента в память о погибших. Обезглавленная служба безопасности была взята под личный контроль фюрера. В первую неделю июля указом фюрера был назначен новый начальник Службы безопасности - генерал Итан Джонсон. Едва вступив в должность, Джонсон произвел чистку в рядах своего ведомства. Навел порядок на границе. Его политика военного сотрудничества с прилегающими государствами, с целью закрепления прямого военного присутствия на их территориях, оказалась весьма эффективна. Соседи быстро присмирели. С Аэруго и Гретой были заключены взаимовыгодные соглашения. Вскоре страсти улеглись. В стране, как никогда прежде, стало спокойно и безопасно. В Централе навели порядок. Люди постепенно оправились от трагедии. Это было отрадно. И всё же Мустанг уже несколько дней чувствовал себя несколько сиротливо. «Сопровождающие» давно исчезли, никто не плел интриг, не замышлял недоброго. И генерал-лейтенант заскучал. Иногда, выезжая в город по делам, он ловил себя на том, что смотрит в зеркало заднего вида, ожидая увидеть «хвост». Но «хвоста» не было… Ни «хвоста». Ни заговоров. Сплошная тоска и рутина. Поэтому когда ранним утром в доме Мустанга раздался телефонный звонок и приятный женский голос в трубке сообщил о том, что фюрер Грумман желает его видеть, сердце генерал-лейтенанта наполнилось трепетом. Что-то стряслось? Секретное задание? Мустанг быстро оделся и поспешил в штаб. Когда Рой переступил порог своего кабинета, Хавок уже сидел за столом и якобы писал. - Доброе утро, Жан, - сказал Мустанг, поправляя перед зеркалом мундир. Грумман не любил неопрятности в одежде подчиненных. - Ты начальник, - Хавок с довольной улыбкой отложил ручку и потянулся, – если ты этот чертов день изволишь именовать добрым, я согласен. - Тебя тоже позвали? – спросил Мустанг. - Нет, но я пойду. Интересно же зачем тебя вызывают. Кабинет фюрера находился этажом выше. Секретарша Груммана встретила их радушной улыбкой. - Кэтрин, меня вызывали, - сказал Мустанг. – Доложи. Девушка встала со своего места, подошла к массивным дверям, осторожно постучала, затем заглянула внутрь. - Господин фюрер, к вам генерал-лейтенант Мустанг и майор Хавок. - Пусть заходят, - раздался голос из-за двери. - Ну, пошли, сказал приговоренный, укладываясь на плаху, - рассмеялся Хавок и открыл тяжелые двойные двери. Когда Альфонс открыл глаза, солнце уже стояло высоко. Впервые за годы безупречной службы Кристальный алхимик Альфонс Элрик проспал. Проснувшись, он еще около получаса лежал в постели, тупо уставившись в потолок. Наконец, заставил себя подняться и на ватных ногах направился в душ. Одного взгляда в зеркало хватило, чтобы понять, что он не в лучшей форме. Альфонс включил воду и прислушался к своим ощущениям. Голова была тяжелой и пустой, а во всем теле ощущалась неприятная слабость. Дни для Альфонса проходили незаметно. А по ночам, вот уже несколько недель, его преследовал один и тот же кошмар: объятый пламенем Энви посреди площади усеянной трупами людей… Подставив голову под струи теплой воды, Альфонс расслабился. Вода медленно смывала остатки сна и ночных кошмаров. Его беспорядочные мысли были прерваны телефонным звонком. Элрик тяжело вздохнул и, обмотав бедра полотенцем, вышел из душа. - Алло, - надтреснутым голосом произнес он. - Альфонс, ты почему еще не на работе? – услышал он обеспокоенный голос Хавока. – Ты не заболел? - Нет. Проспал. - Проспал?! – раздался в трубке изумленный возглас. – Хахаха! Не шути со мной, лучше приезжай скорее в штаб! У нас радостная новость! Мустангу присвоили новое звание! Альфонс медленно положил трубку на рычаг и рассеянно уставился на свои ноги. Наконец спохватился, что стоит посреди номера голым, затянул плотнее полотенце и вернулся в ванную. Мужчины сидели за большим столом, выпивали и закусывали, но застолье не походило на обычную пьянку. Сервировано было аккуратно, нарезано и уложено на тарелки, словно хозяйничала женщина. Выпивали четверо, Амстронг спиртного не употреблял, а Фьюри вежливо отказался. Альфонс безучастно ковырял вилкой салат и пил минеральную воду. Алкоголь ему не предлагали, а когда он было дернулся, Амстронг отодвинул бокал и веско сказал: - Тебе, Альфонс, нельзя - забудь. Юноша не стал спорить. Он рассеянно слушал разговоры друзей, изредка улыбался, но в дискуссии не участвовал. Не успели мужчины осушить первую бутылку, как раздался настойчивый стук в дверь. Парни недовольно переглянулись, но убирать со стола не стали. Фьюри, который был ближе всех к двери, пошел отрывать и едва был не сбит с ног ворвавшимся в кабинет Гридом. - Здравия желаю, генерал-полковник! – зычно рявкнул гомункул. Сунув в руки Кайла большой бумажный пакет, он подошел к столу и поочередно пожал всем присутствующим руки. Мустанг выдавил из себя кислую улыбку и жестом пригласил Грида присесть. - Ты как узнал? - Слухами земля полнится! Подчиненные Мустанга относились к Гриду терпимо, даже с симпатией. Они быстро привыкли к раскованности и свободной речи гомункула. Грид умел поддержать беседу, но никогда не лез куда не нужно, несуразных советов не давал и не считал зазорным признавать, что чего-то не понимает. И они как-то очень быстро привыкли к нему, стали относиться, как к другу и кажется, даже позабыли о том, что он гомункул. Альфонс до сих пор не переставал удивляться этому явлению. Грид придвинул стул, залпом осушил бокал вина, закусил сыром. Затем взял со стола бутылку и повертел ее в руках. - Чё вы цедите этот компот? Разве так назначение отмечают? Гомункул подтянул к себе пакет и достал бутылку коллекционного коньяка и фрукты. Мужчины оживились, заерзали, вопрошающе взглянули на Мустанга. Тот лишь махнул рукой. Бреда быстро убрал со стола вино, достал из шкафа коньячные бокалы. Фьюри стал раскладывать фрукты. - О, клубничка! - Руки убери, это не тебе, - рыкнул Грид, пряча коробку с клубникой обратно в пакет. Вскоре стало веселее. Коньяк добавил мужчинам раскованности. Пытаясь перекричать друг друга, они о чём-то спорили, предавались воспоминаниям, смеялись, делились сокровенным. Грид рассказывал пошлые анекдоты. Холеный, модно одетый гомункул смотрелся в компании военных странно. - Ого! Однако, мне пора, - сказал Грид, взглянув на часы. Мужчины недовольно загудели. Но гомункул быстро раскланялся, еще раз высокопарно поздравил Мустанга с повышением и вышел за дверь. Альфонс проводил Грида погрустневшим взглядом. Раскрасневшийся Хавок, запинаясь о стулья, пошел закрывать за ним дверь. Когда Грид ушел, Альфонс вдруг почувствовал себя дискомфортно в компании пьяных друзей. Побаливала голова. Он взглянул в распахнутое настежь окно и залюбовался на проплывающие по небу кучевые облака. Они неспешно двигались по своим делам. Их очертания постоянно менялись, образуя всё новые и новые фигуры. Внезапно какая-то мысль обожгла сознание Альфонса и невероятная догадка парализовала его мозг. Он резко вскочил на ноги и бросился к двери. - Альфонс, что случилось? – переполошился Мустанг. Но юноша даже не обернулся. Альфонс выскочил из штаба и огляделся. Грида уже нигде не было. Но алхимик знал, где тот живет. Он быстро спустился с лестницы и пошел в нужном направлении. Грид поселился в просторном двухэтажном частном доме в спальном районе города. У него всё время гостили какие-то люди. Они приходили, уходили, и, похоже, Грид не всегда знал их имена. Альфонс не бывал у гомункула прежде, но адрес знал. На дорогу он потратил около часа. Солнце уже клонилось к закату, в кронах деревьев запели цикады. Дом стоял в стороне от дороги, окруженный со всех сторон зеленью. У парадного входа был припаркован автомобиль. Альфонс перевел дух, поднялся по широкой лестнице и остановился у массивных дверей. Пригладив волосы рукой, он нажал на кнопку звонка. Прошла минута, две... Похоже, его не торопились пускать на порог. «Что ж, я тоже умею быть упрямым» - подумал Альфонс, нажимая на звонок еще раз. Наконец за дверью послышались чьи-то голоса и громкий женский смех. Дверь распахнулась и на пороге показалась девушка. - Альфонс! Ну, наконец-то ты пришел! – воскликнула она и звонко рассмеялась. Юноша нахмурился, пытаясь понять, откуда она его знает. Девушка была высокой и стройной. Ее узкие бедра были затянуты в плотно обтягивающие брюки. - Ну, давай знакомиться, я Дженни, – сказала она. Девушка подошла ближе и беззастенчиво заглянула ему в глаза. - Проходи, не стесняйся! Она откинула назад длинные прямые волосы и начала расстегивать пуговицы его мундира. Альфонс невольно отшатнулся назад. Затравлено озираясь по сторонам, он силился понять, куда же попал. Просторная прихожая, освещаемая только ночником, мягко утопала в полумраке. На стенах тускло поблескивали старинные канделябры. На столике, у зеркала, среди россыпи журналов, стоял белый телефон. Где-то наверху приглушенно играла музыка. - Какой-то ты дикий! – рассмеялась Дженни. Она смотрела пристально и вызывающе. Но Альфонс не отвел взгляда. Глаза у нее были странные – неестественного темно-синего цвета и взгляд тонул в их зовущей глубине. - Не бойся, я не укушу, – сказала Дженни.– Ну, пойдем! Она взяла Альфонса за руку и потянула за собой на второй этаж. Пока они поднимались наверх, ноги Альфонса приятно утопали в ворсистом ковре, устилавшем лестницу. Оказавшись на площадке, девушка открыла одну из дверей, и на них сразу же обрушился «коктейль» из звуков и запахов. Пахло вином, табаком и кислыми фруктами. Когда Альфонс вошел в комнату голоса тут же стихли. Кто-то убавил звук проигрывателя. Альфонс в нерешительности остановился в дверном проеме и стал оглядываться по сторонам. Большая комната была забита гостями, в основном молодежью, и выглядела так, словно в ней вот уже пятьдесят лет беспрерывно идет пьяный дебош. Взгляд Альфонса скользнул по дорогим коврам, блеску мебели и тяжелым шторам. Под ногами, на пушистом ковре валялись яркие апельсиновые корки и рассыпанный пепел, а по разбросанным пробкам от вина и шампанского можно было судить о количестве выпитого. Задев ногой пустую бутылку, которая мягко покатилась по ковру, Альфонс вошел в это змеиное логово. Его рассматривали сразу тридцать пар глаз. Развалившись в кресле, Грид медленно пил вино из узкого бокала. Его сонный взгляд некоторое время блуждал по лицам окружающих и, наконец, остановился на Альфонсе. - Ал! – затянул он высоким голосом. – Какими судьбами? Извини, знал бы, что ты придешь, затеял бы уборку. Кто-то прыснул со смеху. - Какой-то он, уж больно, серьё~зный – протянула одна их девиц, черноволосая и кругленькая. - Иди, полакай со мной вина, - улыбаясь, сказал Грид, и протянул Альфонсу бокал. – Ну? Альфонс вдруг почувствовал, как злость заволакивает разум. Он медленно обвел взглядом лица и увидел глаза – ожидающие, равнодушные, пустые. Юноша шумно выдохнул и пошел на слегка дрожащую, протянутую к нему руку. Вино вздрагивало в бокале и на короткие мгновения вспыхивало яркими искорками. Альфонс наотмашь ударил по руке, и вино выплеснулось прямо в лицо Грида. Бокал упал и покатился по ковру. Роняя кресла и стулья, все вскочили. Несколько человек схватили Альфонса за плечи, пытаясь оттащить его от взбешенного Грида. От сильного удара в голову потемнело в глазах, и юноша провалился в темноту. Очнулся Альфонс в другой комнате, на широком диване. Дженни сидела так близко, что задевала волосами его лицо. Альфонс резко отодвинулся в сторону и заскрипел зубами от боли. Голова кружилась. - А ты всё-таки крут, хотя по внешнему виду и не скажешь, - прошептала Дженни и сжала его кисть маленькой прохладной ручкой. - Оставь меня! – захрипел Альфонс. Дженни молча встала и вышла за дверь. Альфонс огляделся. Эта комната разительно отличалась от того гадюшника, в котором он успел побывать. Здесь было тихо и светло. Сквозь огромные окна лился мягкий солнечный свет. Белые шелковые занавески слегка колыхались от вечернего бриза. Стены, мебель и даже полы были выдержаны в светлых тонах. На столе в вазе лежали неправдоподобно красивые фрукты. «Где я? Как я здесь оказался?» – мучительно думал Альфонс. Вошёл Грид. Поставив на столик перед диваном бутылку вина и два бокала, он опустился в кресло напротив. - Пить будешь? - Нет, - отрезал Альфонс. - Что, голова болит? – заботливо поинтересовался Грид, наполняя свой бокал. - Зачем ты притащил меня сюда? Грид пригубил вино и исподлобья взглянул на Альфонса. - Кажется, ты хотел поговорить со мной. - Нет... с чего ты взял? – Альфонс окончательно запутался в своих мыслях. Грид криво улыбнулся, и в этой улыбке Альфонсу почудилось что-то зловещее. Гомункул встал с кресла, обошел столик и вплотную приблизился к Элрику. Тот поспешно вскочил: он, как и брат, не любил, когда собеседник возвышался над ним, а рост Грида и так был вполне сопоставим с его собственным. - Если тебе нечего мне сказать, какого черта ты сюда приперся? – очень тихо спросил Грид. Альфонса передернуло. От Грида веяло холодом и недоброжелательностью. И вообще его голос показался Элрику совершенно незнакомым и каким-то нереальным. Альфонс долго и внимательно смотрел на Грида. На его короткие жесткие волосы, на острые скулы и хищный нос. - Где Энви?– после продолжительной паузы спросил он. - Я хочу его увидеть... Грид отстранился и удивленно выгнул брови. - Ты ведь ему клубнику покупаешь? – с надеждой выдавил из себя Альфонс. Гомункул неопределённо хмыкнул и вернулся в кресло, наслаждаясь замешательством Альфонса, теперь уже отчетливо проступившим на его лице. Молчание становилось невыносимым. Альфонсу показалось, что прошла целая вечность, прежде чем Грид произнес. - А может, он не желает с тобой встречаться? Элрику показалось что он проваливается в трясину. Не в силах превозмочь внезапно нахлынувший приступ слабости и нервной дрожи он тяжело сел, точнее повалился, обратно на диван. - Ты уж не обижайся за сегодняшний инцидент, - миролюбиво произнес Грид. – Ребята подвыпили, разбушевались… Все еще пребывая в смятении, Альфонс вымучено смотрел на гомункула. Он так и не смог привыкнуть к манере Грида, без всякого перехода, менять тему разговора. Тем временем Грид поднял глаза и взглянул куда-то поверх головы Альфонса. Юноша резко обернулся и встретился глазами с… - Энви!!! На мгновение Альфонсу стало трудно дышать, в сердце словно вонзили раскаленный добела нож. - Ну, здравствуй, - услышал он сквозь звон в ушах. Потом всё поплыло куда-то, голова закружилась… Больше Альфонс ничего не помнил… Очнулся он в той же комнате, на том же диване. И первое, что увидел, это склонившегося над ним Энви, который с тревогой всматривался в его лицо. - Прости… - прошептал Энви. Он слабо улыбнулся и на его лицо лег отблеск бледной красоты. - Ну что за алхимик нынче пошёл? Второй раз за вечер в отключке, - раздался откуда-то сбоку голос Грида. Энви бросил в сторону брата испепеляющий взгляд, затем помог Альфонсу подняться. Холодные пальцы гомункула коснулись шишки на затылке юноши. - Извини, за «теплый» прием, Ал. Не нужно было тебя к гостям вести... - Дженни? – Элрика снова охватила слабость, он склонил голову, спрятал лицо в дрожащих ладонях и глухо застонал. - Зачем ты так? Я знаю, я виноват перед тобой, но… это жестоко… - Нет, нет, нет! Что ты! – изменившимся до неузнаваемости голосом произнес Энви. Альфонс опустил руки и взглянул ему в глаза. Что-то изменилось в Энви. Теперь он казался человеком, а не идолом, на которого надо молиться. - Я ни в чём тебя не виню. Никогда не винил. Никто для меня не сделал больше чем ты, - Энви закусил губу и отвел взгляд. – Просто я подумал, что так будет лучше… Я и так создал тебе массу проблем… Слова Энви обескуражили и вместе с тем разозлили Альфонса. - Лучше… Кому лучше? – вспыхнул он. – Ты всерьез уверен, будто лучше меня самого знаешь, что пойдет мне во благо, а что во вред? Но они быстро ушли от опасной темы и завели безобидный разговор. Альфонс вскоре успокоился и стал пересказывать Энви события прошедших недель, делиться своими чувствами и переживаниями. И хотя в целом они производили впечатление довольно искренних собеседников, в разговоре все же избегали называть вещи своими именами. Грид крутил в руках пустой бокал и не сводил мрачного взгляда с Альфонса. Он знал, что у Энви и Элрика должны были найтись темы для беседы с глазу на глаз и, тем не менее, не спешил оставлять их наедине. Альфонс попытался завязать с ним непринужденную беседу, однако Грид тупо молчал и лишь изредка ограничивался нечленораздельным бормотанием. Но не только это не понравилось Альфонсу в настроении Грида – гораздо больше его озадачило то, что Грид был изрядно чем-то встревожен. Раздражение гомункула усиливалось с каждой минутой и Альфонс смутно чувствовал, что причиной этого раздражения является именно он. Юноша не хотел уходить, но чувствовал, что промедление может обернуться для него самым печальным образом. Альфонс выглянул в окно. На город уже опустилась безлунная ночь; сверчки завели свои нудные песни. Наконец, он решился задать вопрос, который уже давно вертелся на языке. - А Мустанг знает, что ты жив? - Я думаю, догадывается, - опустив голову, произнес Энви; он немного помолчал, а затем добавил, - и я более не намерен испытывать его терпение. - Что ты хочешь этим сказать? – насторожился Альфонс. Грид поставил бокал на стол и встал с кресла. - Мы уезжаем в Ксинг. В эту пятницу. - Как? Почему? – настроение Альфонса заметно упало. - Ал… постарайся понять, - очень вкрадчиво начал Энви, - меня использовали всю мою сознательную жизнь… Я больше не желаю быть живым оружием. Даже ради благой цели. Я всю жизнь жил чужим умом. Я тебе благодарен, очень…. Но всё, чего я хочу - это обрести свободу. Не держи меня… На Альфонса смотрели глубокие, печальные глаза и он почувствовал себя неловко перед лицом трагедии гомункула, глубину которой он никогда не надеялся и не осмеливался полностью постичь. Не выдержав этого взгляда, Альфонс опустил голову. - Ты абсолютно прав. Здесь тебе не обрести свободы… Кого я обманываю? Я ничем не лучше, всех тех, кто тебя использовал. А Мустанг и того хуже… Энви слабо улыбнулся – улыбкой мягкой и смиренной, так непохожей на его саркастические усмешки. - Не держи на него зла, Альфонс. Как раз его я очень хорошо понимаю. Это была опасная акция. Её исход был ему неизвестен. И он приложил максимум усилий, чтобы оградить своих людей от опасности. Взгляни на эту ситуацию под другим углом. Кого бы ты послал на опасное задание, заведомо зная, что он может погибнуть? Брэду, Хавока, Фьюри, Фармана, Амстронга? Кем из них ты бы пожертвовал? В данном случае, использовать гомункула, у которого есть шанс выжить, было самым разумным и логичным решением. Альфонс молчал. - Вот видишь… Всё зависит от угла восприятия. Альфонс хотел еще расспросить Энви о взрыве и о том, как он выбрался после, но Грид начал проявлять явное нетерпение и Альфонс засобирался домой. Игнорируя недовольное бормотание Грида, Энви вызвался его проводить, и они вышли на темные, тихие, измученные зноем и многодневной засухой улицы. Альфонс всё ещё размышлял над словами Энви. Глядя на гомункула, он никак не мог взять в толк, почему же все-таки случилось то, что случилось. Ответ пришёл к нему сам… Я затеял все это с благородной целью. Я хотел избавить его от страданий, наполнить его жизнь смыслом. Но продумывая сценарий его будущей жизни, я лишил его возможности выбора. Я сделал попытку – и провалился. Боже, если бы я был достаточно честен, чтобы признать поражение… Какой же я глупец! Я обманывался, питал себя иллюзиями, что нашел ключ к сердцу гомункула. А на самом деле я никогда не был даже на полпути к нему! Утром в пятницу на горизонте, наконец, стали собираться дождевые тучи. В воздухе запахло свежестью. На центральном вокзале столицы было оживленно. Шум отъезжающих поездов, людская суета – всё это вызывало трепетное волнение перед неизвестностью и новой жизнью. - Ал… Энви теребил пуговицу мундира Альфонса и, склонив голову, смотрел куда-то на мыски его ботинок. Что он хотел ему сказать? Простого «спасибо» было слишком мало, чтобы выразить всё то, что он чувствовал, а на большее ему просто не хватало слов. Мысли путались и не желали складываться во внятную речь. Альфонс стоял, с трудом сдерживая слезы, понимая, что расстаётся с Энви навсегда и уже больше никогда его не увидит. Какое же это все-таки страшное слово - «никогда»… - Не забывай меня, - выдавил из себя Альфонс. Энви вскинул голову и впервые за это утро взглянул ему в лицо. Несколько секунд они стояли, не сводя друг с друга глаз; затем Энви неловко отвернулся и принялся теребить лямку своей дорожной сумки. Воцарилось напряженное молчание, которое первым нарушил Альфонс. - Скажи, ты действительно чувствуешь себя использованным или тебе было хоть немного весело? - Мне было необыкновенно, увлекательно, - улыбнулся Энви. - Я буду вспоминать о проведенном времени только с улыбкой. Спасибо тебе, Альфонс. Сердито пофыркивая, новенький состав выпустил струю пара, напоминая о том, что пора поторопиться. Грид бесцеремонно влез между алхимиком и Энви и быстро затолкал брата в вагон. Издав протяжный гудок, поезд тронулся в путь. Альфонс долго стоял на перроне, глядя вслед уходящему поезду, пока тот не скрылся из виду. Потом устало вздохнул, расправил плечи и пошел навстречу своей судьбе, стараясь не обращать внимания на боль в сердце. Несмотря на открытые окна, в вагоне-ресторане было душно. Энви безучастно смотрел в окно, Грид хмурился и о чём-то напряженно размышлял. - Что с тобой? – спросил Энви, заметив странный расфокусированный взгляд брата. - Ты заставил меня поволноваться, - очнувшись от своего временного паралича, произнес Грид. - Когда пришел этот… Элрик, я испугался, что ты в последний момент передумаешь. Если бы ты засомневался хоть на секунду… - И что бы ты сделал?! – угрожающе произнес Энви. Грид, задумчиво посмотрел в окно, а затем, тщательно подбирая слова, сказал: - Знаешь, иногда, когда мы в шутку начинаем драться, у меня мелькает мысль убить тебя. Я серьезно, - выдержав свирепый взгляд брата, произнес Грид. - Не хочу, чтобы ты был чьим-то еще. Ты - мой. Навсегда. Глаза Энви потемнели, он чувствовал, что Грид источает некую магическую силу, лишает воли. Он смотрел на него долго, изучающе. Грид ожидал бурю, но Энви вдруг расслабился и, откинувшись на спинку сиденья, произнес тоном, не терпящим возражения. - Я хочу мороженое! - Как скажешь, моя принцесса, - оскалился Грид, жестом подзывая проводника. Набирая ход, состав все дальше отдалялся от Аместриса. За окном мелькали унылые поля. Грид сидел напротив Энви, смотрел в его наполненные тайной глаза и пытался понять, о чем тот думает. - Ты где витаешь? – спросил он. Энви улыбнулся и не ответил. Вечером двадцать седьмого июля фюрер подал рапорт об отставке. Его последним Указом на пост главы государства был назначен генерал-лейтенант Картер. Ранним утром следующего дня все радио страны, севшими от волнения голосами, сообщили об отставке всесильного фюрера Груммана. Сейчас Мустанг признавал, что недооценил Джонатана Картера. В гонке за кресло фюрера он ломился вперед, словно медведь сквозь бурелом, поднимая столбы пыли и сметая трухлявые стволы. Мустанг так и не понял, был ли Картер тем самым преемником, которого Грумман прочил в короли. Но было что-то судьбоносное в том, что при взрыве именно он пострадал меньше остальных. Впрочем, сейчас это уже было не важно, но Кларк бы посмеялся. Аместрис. Сильная, непредсказуемая страна. Она может выкидывать любые фортеля. Заштатный генерал желает стать фюрером? А почему нет? Джонатан Картер был интеллигентнейшим человеком, блестящим политиком и стратегом. И ему предстояла непростая задача: обозначить приоритеты внешне-политического курса Аместриса, исходя из анализа политики администрации своего предшественника. И Мустанг не сомневался, что он справится. Картер любил своего лидера, а в вопросах экономики просто боготворил, но недостатки Груммана-политика видел – не молчал, пытался вразумлять. И это было хорошим качеством. Может и прав Грумман… Мустанг пришел на работу, как обычно, рано утром. На постах вытягивались часовые, в коридорах почтительно раскланивались сослуживцы, все как обычно, но генерал-полковник чувствовал - вокруг него словно образовался вакуум, безвоздушное пространство. Он все понимал и не держал на Груммана зла, однако ничего не мог с собой поделать, ощущал под сердцем какой-то холодок, словно там застряла льдинка и никак не желала таять. Рабочий день выдался скучным. Случайные визиты сослуживцев, редкие звонки и ничего стоящего. По мере того, как протекали одна четверть часа за другой, безделье все неотвратимее действовало Мустангу на нервы. Промаявшись весь день он наконец отложил газету, еще раз оглядел свой стол, закрыл сейф и направился к двери. Вчерашняя дождливая погода сменилась ярким солнцем. Мягкое вечернее солнце придавало улицам оттенок спокойной и благородной старины, и Мустанг решил прогуляться пешком. Он остановился у цветочной палатки, задумчиво посмотрел на разноцветье потрясающих роз, которые стояли в высоких пластмассовых ведрах. Затем купил три кремовые розы и побрел домой. Риза с Катриной вернутся с прогулки через час, торопиться было совершенно некуда.