Не моя судьба

Zazie – Je Suis Un Homme (Я — человек) - Когда у тебя много имен... когда под каждым ты живешь несколько лет, врастаешь в шкуру того человека, которым мог бы стать... ты теряешься. Я видел, как умирали и рождались короли, как начинались и заканчивались войны, как... - давится, кашляет тяжело, с натугой, прикрывает рот рукой. - Я слишком много видел, Эмма. - Сейчас ты слишком пьян, - ворчит женщина, поднимая парня с пола. Она явно не в восторге от всей этой ситуации — пьяного парня, виснущего на ней, отрицающего свое прошлое. - Вот, еще немного, - женщина сбрасывает с себя худого, но неожиданно тяжелого Пэна. Мальчик смотрит на Свон совершенно трезвым взглядом, прежде чем упасть на кровать. Питер... Гаврош помнит каждый момент своей жизни с поражающей воображение четкостью. - Микки, - шепчет он. - Что? - вздыхает блондинка, снимая с его ног ботинки. - Меня зовут Микки. Воспоминания из этой жизни, местами неплохой, местами ужасной, лезут в голову только когда Гаврош пьян вдрызг. Когда он чувствует, что теряет точку опоры, что уже не за что держаться. Ревущие двадцатые. Именно так позже назовут эту пору бархатной музыки, кича и алкоголя, демонстративно продающегося из-под полы. И танцы, конечно же, это время танцев. И гротескных гангстеров, которые станут легендами. Скорее, образов, чем живых людей. - Микки! Третий столик! Он хватает со стойки три бокала пива, шально улыбается Марии — самой потрясающей барменше на свете. Танцует на цыпочках — скользит в толпе людей, снующих туда-сюда между столами. - Могу предложить вам что-то еще? - спрашивает у мужчины с топорщащимся от рукояти револьвера пиджаком. Гангстер скользит по тонкой фигуре долгим взглядом. Чикаго еще долго будет лечиться от тяжелого духа постоянного страха перед людьми, прячущими дула автоматов под полами дорогих пальто. Гаврош это знает. Микки же... Микки не хочет знать. Всё, чего он желает — наступить на те же грабли уже в десятый раз. Поэтому, лишь поэтому он ждет у входа в ресторан после долгого, практически бесконечного дня. Курит, стоя под козырьком, на самом краю, стараясь разглядеть, что же скрывается за тугими струями дождя. - Кто ты, дымка? - спрашивает красивый, бархатистый голос. Это воспоминание, нарисованное акварелью на ресницах, всплывает лишь когда слишком страшно. Питер всхлипывает во сне и обнимает подушку. Он помнит Чарли, невероятно красивого блондина, словно сошедшего с обложки журнала. - Король иллюзий, - тихо, боясь потревожить весеннюю ночь, отвечает Микки. - Хилых, тепличных сказок, не выдерживающих критического взгляда. - Король? Проводить тебя во дворец? Мужчина раскрывает зонт одним изящным движением. - Боюсь, до моего дворца нам сегодня не добраться. - Тогда могу предложить свою скромную обитель. Дождь, разогнавший всех по домам, отделяет их от мира невидимой, но осязаемой стеной. Микки хватается за локоть незнакомца, словно надеясь на то, что тот сможет отогнать ночные кошмары. - Чарли. Меня зовут Чарли. На следующий день, когда Питер, стряхнув похмелье, как дурной сон, готовит мальчишек к битве, заряжает пистолеты, вымачивает стрелы в яде, он понимает, что добром эта битва не закончится. Они хозяйничают в лавке Голда, без разрешения владельца, разумеется. Брошенный магазинчик антикварных вещей оказывается неожиданно маленьким без своего владельца. Помещение заполняется множеством детей в потрепанной одежде и вязким, звенящим в воздухе напряжением. - Вижу, ты хорош в этом, - Эмма хлопает по плечу парня, сноровисто собирающего глок. -У меня... богатый опыт, - задумчиво отвечает он. - Однажды я планировал грабеж банка, - улыбается, - весьма успешный. Питер передает пистолет Алексу — болезненно худому мальчишке лет тринадцати на вид. Тот пугающе умело загоняет в обойму пули. Феликс мимоходом треплет его по голове, взлохмачивая и без того пушистую шапку светло-русых волос. - Думаю, мне больше подойдет что-то другое, - говорит блондин. Эмма про себя дивится низкому, хриплому голосу мальчика. - Сиплый, лови! - окликает его кто-то из десятка подростков, копающихся в шкафах. Алекс хватает металлическую биту, прокручивает в руке, прикидывает вес. «Интересно», думает он, «Другие тоже вспоминают вспышками?». - Расскажи мне о хорошем месте, - просит неясная тень на соседней кровати. - Где никого не наказывают? - Алекс протягивает руку. К его ладони тянутся по паучьи тонкие, длинные пальцы. - Ни на кого не кричат. - И когда ты просыпаешься, ты можешь оставаться в постели столько, сколько захочешь.* Алекс почти не помнит того времени, когда жил в приюте и вел тихие полуночные разговоры. Память о той, сумеречной жизни, которую он вел, почти что вытеснена тем, что с ним было после побега. Банда, драки за районы, и, вдруг, какая-то совершенно нелепая смерть. И вторая жизнь на острове, которого нет. Все, что он хотел бы помнить — прикосновение к его ладони, тихий шепот и лицо с огромными глазами. Дети собираются на войну. Эмме становится странно горько от понимания того, что это для них — не первый раз. Что они уже участвовали в битвах и теряли товарищей. Что эти дети видели больше, чем некоторые ветераны.